Досадный случай произошел с награждением Останина. То ли по вине писаря, переписывавшего список представленных к награде, то ли машинистки, печатавшей проект приказа, в фамилии героя была изменена одна буква, а в отчестве — две. И Останин превратился в Астанина, а Корнилович — в Кирилловича. Эта досадная опечатка привела к тому, что получить награду оказалось труднее, чем ее заслужить. Двадцать три года в личной карточке стояла отметка: «Награда не вручена». И только в 1965 году она, при непосредственном содействии автора этих строк, нашла героя…

Все получилось как-то неожиданно. То ли распутица подействовала на противника, то ли он на отдельных участках был слабо подготовлен к обороне, но с первой же минуты общего наступления Крымского фронта немцы начали отходить, не оказывая серьезного сопротивления. Лишь изредка их артиллерия вела ленивый огонь по нашим танкам, да иногда откуда-то из глубины обороны, резко прошуршав в воздухе, прилетала стайка мин. Но все наши бойцы, от рядовых до старших командиров, относились к этому подозрительно и не торопились ликовать. Враг хитер. Бой еще продолжался и неизвестно чем он кончится.

Гусеницы наших танков, плотно перебинтованные сотнями килограммов липкого грунта, перемещались с натугой, машины шли медленно. Уже сколько раз командир танковой роты лейтенант Василий Горячев пытался выдвинуть роту вперед, чтобы, идя по пятам немцев, не дать им оторваться и организовать сопротивление. Но танки, тяжело утопая в грязи, не могли развивать желательную скорость. Надо же, чтобы как раз накануне наступления этак развезло.

Василий с досадой еще раз прильнул к перископу, чтобы не упустить малейшего изменения в обстановке, и тут же определил, что немцы уже пришли в себя и начали цепляться за каждый удобный для обороны рубеж, прижимая наступающих плотным ружейно–пулеметным огнем к земле.

С большим трудом, неся потери, наши войска все же продвигались вперед и вышли наконец к маленькому селению Тулумчак. Правда, селением его можно было назвать условно. Вряд ли кто селился там сейчас, в этих развалившихся, искореженных войной, домишках. Разве только вражеские солдаты. Да, именно они. Ибо стоило нашим войскам немного двинуться вперед, как из, казалось бы, мертвых руин раздались пулеметные очереди. Словно стараясь обогнать друг друга, затрещали автоматы. Целые потоки пуль обрушивались на наступающую пехоту. Она замедлила движения, а потом совсем остановилась и залегла в еще холодную, размокшую землю.

Наблюдая за полем боя из танка, Горячев хорошо видел, что делалось в расположении противника, гитлеровцы накапливали силы в траншеях на восточной окраине селения. Лейтенанту стало ясно, что немцы готовятся к контратаке.

Правее, в балке, сквозь жижу тумана виднелись два танка правофлангового взвода. Они стояли неподвижно, уткнувшись в небольшой ручеек. Третий, судя по поручневой антенне командирский танк, обходил бомбовую воронку, видимо, направляясь к ним на выручку. Впереди него, точно перед ножом бульдозера, лениво перекатывался валун из грязи.

— Щука, Щука! Я Коршун, — радировал Горячев. — Заходи во фланг справа. Обходи балку. Подави огневые точкй… Как понял?.. Прием! — В наушниках раздался сначала сухой, словно пистолетный выстрел, треск, потом резкий свист, а когда свист прекратился, удалось уловить лишь бессвязные обрывки слов:

— Коршун… я… заходить… есть понял…

— Понял! — Обрадовался Горячев и начал искать в эфире командира второго взвода.

— Резеда! Резеда!.. Я Коршун. Отвечайте, Резеда!.. Подавить огневую точку за разрушенным сараем. Как понял?.. Прием.

Командир второго взвода, наступавшего слева, не отвечал. Накатившаяся волна густого, как сметана, тумана закрыла левый фланг, и Горячев ничего уже не видел. Оттуда слышалась лишь перебранка автоматов, да изредка рявкала танковая пушка. Остальные машины не имели раций. Связь с ними, а следовательно, и управление было только зрительным.

«Верно, и второй застрял, — с грустью подумал командир роты. — Сейчас фашисты начнут контратаковать, тяжело придется нашей пехоте». И перейдя на внутреннюю связь, крикнул механику–водителю: