— Малыш, завтра обещают жару.

— Обожаю жару. Может, не в жаре дело? Только честно, пап.

Отец взял ее за плечи и слегка отстранил от себя. Леле показалось, он сделал это неохотно.

— Ты ревнуешь к Миле.

— Вовсе нет. Пускай она тоже едет с нами.

— Малыш, скорее всего я поеду один. Ксюша сказала, у них тьма вещей.

— Только не криви душой с самим собой, пап.

Она снова прижалась к его груди и услышала гулкие удары его сердца.

— Не буду. Я хотел бы выехать пораньше. Ты любишь поспать.

— Во сколько, например?

— Часиков в девять. Хочу заехать в книжный магазин.

— Нормально.

— Мила не поедет. Она…

Отец попытался подавить в себе вздох.

— Пап?

Леля закрыла глаза и потерлась щекой о его грудь. Это была их тайная ласка, о которой никто не знал. Ее прелесть они открыли, когда Леле было три с половиной года.

— Она боится нам помешать. Мила всю жизнь боится стать преградой между мной и моими детьми. Ее преследует чувство вины. Будто она виновата в том, что Тася умерла.

Леля нащупала сквозь майку упругий сосок и дотронулась до него кончиком языка.

— Пап?

— Да, малыш?

— У вас давно с ней роман?

Он ответил не сразу.

— Я познакомился с Милой через полгода после того, как ваша мама сделала это. Я тогда здорово пил. Мила помогла мне снова стать человеком.

— Петуня говорит, он видит во сне…

Леля прикусила язык.

— И что говорит этот будущий Казанова?

— Что он видит во сне меня.

— Будь осторожна, малыш.

— Ты думаешь?

— Этот мальчишка привык добиваться того, что хочет.

— Но я ведь тоже.

Ей захотелось переменить тему.

— Пап?

— Да, малыш?

— А кто из нас больше похож на маму? Ксюша или я?

— Ты. Хотя и Ксения очень похожа. Но от твоей кожи даже пахнет так же, как от маминой.

— Мама была худей меня. Вообще мне кажется, она была очень хрупкой. Ксюшка худая, но вовсе не хрупкая.

— Да, мама была хрупкой и очень ранимой.

Он вздохнул и прижал к себе голову Лели. Они простояли так несколько секунд.

— Пойду искупаюсь, — сказала Леля, высвобождаясь.

Она чувствовала, как по ее спине сбегают ручейки пота.

Под колесами «шестерки» убаюкивающе уныло шуршал асфальт. В этот довольно ранний час уже вовсю палило солнце, и Леля ощущала, как пылает ее лицо. Она здорово не выспалась — читала почти до трех, потом еще долго не могла заснуть. Ее разбудил Петя, швырнув в открытое окно мокрые от росы циннии. Цветы пахли свежо, и Леля начала чихать. Мила выгладила сарафан, уговорила надеть босоножки. Леля опустила глаза и посмотрела на свои непривычно аккуратно обутые ноги. Последнее время она шлепала в соломенных панталетах, которые Ксюша привезла из Египта. Леля вздохнула. В свои двадцать три года Ксюша успела объездить полмира, а она еще нигде не была.

— Малыш?

Она скосила глаза и посмотрела на красивый профиль отца на фоне лимонно-желтых полей.

— Да, пап?

— Какую пластинку прокручиваешь?

— Так, попурри на жизненные темы.

— Тебе пора влюбиться.

— В кого? — серьезно спросила она.

— Это не имеет никакого значения. Семнадцать лет без любви похожи на пустыню Гоби под полуденным солнцем.

— Ты стал романтиком, пап.

— Я был им всю жизнь. Именно за это меня и любят женщины.

— Я думала, они любят тебя еще и за твой талант.

Отец смущенно улыбнулся и тряхнул роскошно седеющей шевелюрой.

— Я пишу картины только потому, что больше ничего не умею делать. Собственно говоря, я боюсь настоящей работы, усилий, разочарований от того, что сделал что-то не так, как задумал. Мое творчество никогда меня не разочаровывает. Я всегда доволен тем, что сделал. И знаешь почему?

— Почему? — в тон ему спросила Леля.

— Мне за это неплохо платят. Когда я был бедным, непризнанным художником, голодным, холодным и неприкаянным, меня вечно грыз червь сомнения: может, я что-то делаю не так? Почему моя семья недоедает, дети ходят почти в лохмотьях, у жены нет ни одной золотой побрякушки?

— Ты и тогда неплохо смотрелся, пап. Помню, ты был неотразим в своем гэдээровском пиджаке с протертыми локтями, когда послал к одной матери ту толстую цековскую бабищу. После этого эпизода тебя зауважали даже твои враги. Уж не говоря о женщинах.

— Я любил по-настоящему только твою мать.

Лицо отца сделалось сосредоточенно серьезным.

— Но я помню, как ты был влюблен в ту актрисулю из вахтанговского театра, которая пела под гитару цыганские романсы. Я была тогда совсем маленькая, но хорошо все запомнила.