Через пару километров мы свернули еще раз, прямо в лес. Если здесь и была дорога, то теперь ее скрыл снег. Жесткие еловые лапы со скрежетом проехались по бокам автомобиля. Я инстинктивно пригнулась. Машина, натужно ревя мотором, как танк, медленно продвигалась вперед, пока, налетев на какое-то препятствие, не остановилась.

— Все! — сказал Добродеев. — Приехали! Настоящая Сибирь, а, Екатерина Васильевна? — Он был неспокоен и внимательно всматривался в сугробы впереди. — Черт, не завязнуть бы! Толкать будете?

— Буду. А что это за машина?

— «Ауди». Машина сверхнадежная, но не для таких снегов, разумеется.

— А нам еще далеко?

— Нет, мы уже на месте. — Добродеев открыл дверцу машины со своей стороны и приказал: — Слушайте! — На лице его появилось преувеличенное выражение благоговейного восторга.

Тишина — ощутимая, оглушительная, мягкая, как пуховая перина, накрыла нас и поглотила. Мы находились в самом сердце дремучего леса, в окружении раслапистых темно-зеленых елей.

— Пошли! — Добродеев, перегнувшись через спинку сиденья, достал дубленку и, кряхтя, полез из машины. Я открыла дверцу со своей стороны и выпала наружу, угодив в засыпанную снегом ямку. Вскрикнула от неожиданности. Мне ответило лесное эхо.

Добродеев, не оборачиваясь, как трактор, уверенно зашагал в глубь леса. Я пошла следом, уклоняясь от тяжелых заснеженных еловых лап. Тишина, казалось, звенела. И вдруг я услышала звук… легкий, ускользающий, радостный… что-то знакомое… Как… щебет птицы!

Воздух был чист и сладок, пахло снегом. Идти было трудно, но я старалась не отставать. Раз или два я упала, поскользнувшись, с трудом поднялась, помогая себе руками. Наткнувшись на покрытую снегом корягу, я оступилась и, удерживая равновесие, ухватилась за еловую ветку. В ту же минуту на меня обрушилась снежная лавина. Взвизгнув от неожиданности, задохнувшись, я с размаху уселась в сугроб. И засмеялась, почувствовав, как холодные струйки тающего снега побежали за ворот свитера…

И тут я вдруг поняла, что это был за звук! Плеск воды! Где-то совсем рядом был ручей или небольшая речка. Безудержная радость, жажда жизни и действия затопили меня, и я закричала:

— Я живу! Я буду жить вечно!

— Давайте сюда, Екатерина Васильевна! — закричал Добродеев.

Он поджидал меня у громадного валуна, покрытого снегом. Не иначе принесенного ледником. Я добралась до камня и замерла, пораженная. Передо мной расстилалось покрытое снегом чистое пространство, почти идеальной круглой формы. Несколько серых валунов, неподвижные черные сосны, остатки засохшей болотной травы, едва слышно шелестящей. И журчащий звук падающей воды…

Добродеев на четвереньках, громко сопя, вскарабкался на камень и протянул мне руку. И, когда я уже стояла рядом, сказал:

— А теперь смотрите!

Пустое пространство впереди оказалось замерзшим лесным озером. Из-под камня, на котором мы стояли, бил ключ — серебристая струя с шумом падала в зияющую, словно вход в преисподнюю, черную полынью у нас под ногами. Из полыньи тянуло холодом. Вода, пугающая и притягивающая, полная первобытной неуправляемой магии, казалось, дымилась — белесый пар стоял в воздухе.

Красно-золотистый шар солнца опустился на зубчатую крепостную стену леса, замер на долгое мгновение, зацепившись за острую еловую верхушку… а затем, словно его толкнули, скользнул за стену и исчез. И тотчас стали мягко наплывать ранние сумерки…

Мы стояли на камне, все еще держась за руки, забыв обо всем на свете, подавленные картиной, представшей перед нашими глазами с уходом солнца. Картиной, полной такой пронзительной неизбывной печали, одиночества и безнадежности, что хотелось зарыдать в тоске. От моего недавнего радостного настроения не осталось и следа. Добродеев хотел что-то сказать, кашлянул, да так ничего и не сказал…

Я взглянула на него, но тут же отвернулась, словно подсмотрела чужую тайну. Лицо его было страшно! Невидящие глаза уставились в черную воду…

«Что это с ним?»

— Что вы сказали? — вдруг встрепенулся он.

— Потрясающее! Такими я представляю себе северные озера где-нибудь в Карелии.

— Я был в Карелии! — сказал он хрипло. — Еще студентом. Правда, летом, а не зимой. До сих пор помню гигантских комаров, тучи гнуса, дым от костра, которым пропахло все, и костер, который не хотел разжигаться именно в мое дежурство. Нет, эта романтика не для меня! Баста!

Он решительно спрыгнул на землю и протянул мне руки. Обнял, прижал к себе и сразу отпустил. Меня поразило целомудрие, с которым он проделал это. Не попытался воспользоваться случаем, не полез с поцелуями…