— Верно, терять мне нечего… С чего начнем? — В голосе Ситникова мне почудилась издевка. Он расстегнул ворот рубахи, сорвал с себя галстук, бросил на стол. — Будьте как дома.

— Я бы хотела посмотреть ее вещи, если можно…

— Да их только что не облизали. Смотрите сколько влезет! Еще?

— А когда я могу прийти?

— Весь день я занят. Приходите без меня. Возьмите ключ… — Он запнулся.

«Елены», — мысленно закончила я.

— Позор, продули финнам, я так и знал! — возбужденно завопил Добродеев, влетая на кухню. — А где кофе? Да вы, дети мои, даже чайник не включили! — Его внимательный взгляд перебегал с Ситникова на меня, рот приоткрылся от любопытства. — Вы чем тут занимались?

— Я думаю, мне пора. — Я вдруг почувствовала, насколько устала. Они оба мне надоели. С меня было достаточно грубого Ситникова и живчика Добродеева, я хотела домой.

— А кофе? — обиженно спросил Добродеев.

— Кофе? — с преувеличенным ужасом спросила я. — На ночь? Кроме того, мне добираться далеко…

— И поздно, и домой пора, и кофе на ночь, и голова болит! — прогудел Добродеев. — На лекциях по логике, милая барышня, я четко усвоил бесценное правило: держись одной версии! Одной! Одна выглядит достовернее. Полно врать-то, скажите прямо, старик Добродеев поймет. В чем дело? Чего вы не поделили, дети мои? Не уходите, Катюша, мы так хорошо сидели.

— Мне действительно пора. — Я не могла не улыбнуться — уж очень забавное было у него лицо… Лицо обиженного мальчика.

— Раз так, я вас отвезу! — решительно сказал Добродеев. — Карета у порога, мадам. Прощай, старик! — повернулся он к Ситникову: — Даст бог, свидимся. — Он сделал вид, что утирает несуществующую слезу.

— Не бойтесь, — сказал Ситников, поймав мой неуверенный взгляд. — Подшофе у него реакция ничуть не хуже, даже наоборот — летит как молния. И все гаишники свои люди, так что без проблем. Вы мне нужны живой, — пошутил он, но шутка получилась неудачной, какой-то двусмысленной.

В машине Добродеев продолжал болтать, в основном о себе. И только когда подъезжали к дому, он спросил о том, что не давало ему покоя:

— А зачем Сашке охрана? Ему что, угрожают? Так, может, и смерть Леночки…

— А вы ее хорошо знали?

— Знал ли старик Добродеев Леночку? Боже мой, конечно, с младых ногтей! Нянчил, можно сказать. Прелесть, что была за ребенок! Милая, ласковая, добрая. Она и потом такая же была, совсем не изменилась. А знаете, Катюша, я был ее единственным другом! Сашка — сухарь, вы же видели! Его вечно нет дома. Алина тоже… характерец! А Леночка все одна и одна.

— Вы и Алину знали?

— Мы все друг друга знали. Мы же учились в одном классе — Сашка, Алина, Володька Галкин — будущий муж Алины, и я, ваш покорный слуга, Алексей Добродеев. А Леночка — четырьмя классами младше. Как сейчас помню, уроки у нее заканчивались раньше, так она всегда сестру ждала. Сидит под дверью нашего десятого «Б» и сказки читает. Их мать умерла, когда Леночке было всего пять. Алина ей за мать была. Отец так и не женился. Алина бы этого не потерпела. Просто удивительно, в одной семье, и две такие разные девочки. Леночка-лапочка и черная пантера Алина.

— Черная пантера? Почему?

— Была такая террористическая организация в Штатах в шестидесятых-семидесятых — «Черные пантеры». Я, конечно, понимаю, аут бене, аут нихиль [4] , и все такое, но Алина была личность со знаком минус! Жесткая, не терпящая возражений, непрощающая…

Он замолчал. Казалось, он вспоминал нечто, оставившее след, непроходящее и до сих причиняющее боль. Лицо его, утратив преувеличенно-радостное, скоморошеское выражение, стало печальным и постарело на глазах.

— Вот это и было самым неприятным в ней — неумение прощать и неумение забывать. Она готова была преследовать человека всю жизнь… за что угодно, за любой проступок, легкомыслие, детскую шалость, всеми давно забытые, быть постоянной угрозой его благополучию, карьере. Судья и палач в одном лице. И ведь нельзя сказать, что стерва, нет, у нее это называлось принципами. Моралью. Как всякий террорист, она видела себя борцом за идею.

Меня поразила страсть, звучавшая в его голосе. Я молчала, не зная, что сказать, испытывая неловкость человека, подсмотревшего чужую тайну. Пауза затягивалась.

— Однако Добродеев разговорился! — попенял себе журналист. — Вот что значит присутствие хорошенькой женщины! Дела давно минувших дней… А знаете, — в его голосе вновь зазвучали знакомые хвастливые нотки, — я ведь мог увести Лену! Да, да, она меня любила. Как друга, разумеется, — поспешил добавить. — Хотя, знаете, иногда словно искра проскакивала между нами… вы же всегда это чувствуете. О такой женщине можно было только мечтать! Женщина-ребенок, нежная, беззащитная, беспомощная… Если бы Сашка не был моим другом… — Он оборвал себя на полуслове и теперь уже молчал до самого дома. Словно угас.