Проснувшись в пятом часу вечера, Допплер обнаружил, что нога его зафиксирована шиной из дощечек, сучков и прочего найденного фон Боррингом подручного материала, а сверху обложена ватой и затянута простыней. И пусть все это вызывает в памяти фронтовой лазарет времен крымской войны, зато нога в покое и больше не болит, а от стоящего на ночном столике подноса, закрытого серебряным колпаком, растекаются прекрасные запахи. Сам фон Борринг сидит на стуле у кровати и улыбается почти по-отечески, а потом открывает поднос, и на нем оказывается такой обед, при виде которого упомянутая Анна Каренина с приятельницами сто бы раз подумали, прежде чем кидаться под поезд.

— Ну-ка, садитесь, молодой человек, — говорит фон Борринг, подсовывая Допплеру под спину пару старинных толстых подушек. Потом он ставит ему на живот поднос и желает приятного аппетита.

— Приготовлено по рецепту моей мамы *, — поясняет он. — Я попробовал кусочек, вкус отменный.

На обед сегодня дрозд. Пригодился-таки для дела. Хотя, по правде говоря, мысль, что птицу можно пустить в готовку, была первой, которая пришла в голову фон Боррингу при виде подарка под дверью.

Дичь, подумал он. Не — ах, бедная птичка. Но — о, еда. Потому что хотя он и любит птиц, но не настолько страдает сентиментальностью, чтоб не употреблять их в пищу, когда сдохнут. Он человек практичный. Приученный скаутскими слетами к рачительности. И умеющий не смешивать два понятия: птица живая и неживая. Первых он изучает, к ним он неравнодушен. Но падаль — это падаль. Сам он птиц не убивает. Это и неприятно, и не встраивается в его систему хозяйствования, но стоит ему встретить птицу, предположительно умершую от естественных причин, как он не раздумывая пускает ее в готовку.