— Я был безоружен, — объяснил Кельсер. — Оставил кошелек на крыше здания.

— Будешь так ошибаться — станешь трупом.

Кельсер не ответил. Да, это была ошибка; конечно, он собирался захватить кошелек — и захватил бы, не сбей Геммел его со шпиля.

Свет потускнел, потом наступила почти полная темнота, а они все спускались. Геммел не извлек ни факела, ни фонаря — но жестом велел Кельсеру идти первым. Еще одно испытание?

Горящая сталь голубыми линиями указывала на металл поблизости. Кельсер помедлил, потом кинул пригоршню монет перед собой; они поскакали по ступенькам. Падая, монеты показывали, где находятся ступеньки, а когда остановились, то дали еще лучшую картину. Голубые линии не заменяли зрение, и идти все равно приходилось с осторожностью. Но монеты изрядно помогли и, приблизившись к двери, он разглядел засов.

Позади раздалось ворчание Геммела — в кои-то веки вроде бы одобрительное.

— Неплохо придумал с монетами, — пробормотал наставник.

Кельсер улыбнулся, открывая дверь в глубине. Он потянулся к ней, зацепив металлический засов, аккуратно сдвинул его.

За дверью блеснул свет. Кельсер пригнулся: что бы там ни подумал Геммел, у него хватало опыта как тихих ночных краж, так и проникновения в дома. Он был не новичком; просто научился, что полукровка может выжить, научившись либо говорить, либо скрываться. Прямой бой в большинстве случаев был глупостью.

Конечно, ничто — ни бой, ни разговор, ни скрытность — в ту ночь не помогли. В ту ночь, когда их схватили, когда никто не мог его предать — кроме нее. Но почему тогда и ее забрали? Она не могла…

"Хватит", — сказал себе Кельсер, прокравшись в комнату. Тут было полно длинных столов, уставленных разнообразными аппаратами для плавки. Они были не такими грубыми, как в кузницах — скорее маленькие горелки и тонкие инструменты мастера-металлурга. На стенах горели лампы, а в углу тлел крупный красный горн. Кельсер почувствовал, как откуда-то повеяло свежим воздухом: на другой стороне комнаты открывался вход в несколько коридоров.

Комната казалась пустой. Вошел Геммел; Кельсер потянулся к монетам, снова притягивая их к себе. На нескольких запеклась кровь погибших стражников.

Все еще пригибаясь, он миновал стол, где лежали принадлежности для письма и маленькие книги в обложке из ткани. Кельсер глянул на Геммела, который шел по комнате, даже не пытаясь скрываться. Старик упер руки в бедра, оглядываясь.

— Так, где он?

— Кто? — спросил Кельсер.

Геммел снова забормотал и двинулся по комнате, сбрасывая со столов инструменты и разбивая их о пол. Кельсер скользнул по периметру, собираясь заглянуть в боковые коридоры — поглядеть, не идет ли кто. Посмотрев в первый же, он увидел, что коридор кончается длинной узкой комнатой. И она не была пуста.

Кельсер замер, потом медленно выпрямился.

В комнате было с полдюжины человек, мужчин и женщин, привязанных за руки к стенам. Камер не было, но бедняги выглядели так, будто их избивали почти до смерти. Одежда их свисала лохмотьями, пропитанными кровью.

Кельсер потряс головой, сбрасывая оцепенение, и шагнул к первой женщине в ряду, вытащил ее кляп. Пол был сырым; похоже, недавно кто-то вылил на пленников несколько ведер воды, чтобы не допустить вони в лаборатории. Повеяло свежестью: ее принес порыв ветра из дальнего конца холла, куда выходила комната.

Женщина напряглась, как только он коснулся ее, глаза мгновенно открылись и расширились от ужаса.

— Пожалуйста, пожалуйста, не надо… — прошептала она.

— Я не причиню тебе вреда, — пообещал Кельсер. Пустота внутри, казалось… изменилась. — Поверь. Кто ты? Что здесь происходит?

Женщина ответила пустым взглядом. Она содрогнулась, когда Кельсер потянулся к ее путам, и он заколебался.

Послышался сдавленный звук; бросив взгляд в сторону, Кельсер увидел другую женщину — постарше и с фигурой матери. От избиения ее кожа почти сошла, но глаза были не столь безумными, как у молодой.

Кельсер подошел к ней и вытащил кляп.

— Пожалуйста, — прошептала женщина. — Освободи нас. Или убей.

— Что это за место? — прошипел Кельсер, стараясь разобраться с ее путами.

— Он ищет полукровок, — ответила она. — Чтобы опробовать новые металлы.

— Новые металлы?

— Я не знаю, — выдохнула женщина; по ее щекам струились слезы. — Я просто скаа — как и мы все. Я не знаю, почему он берет нас. Он говорит о… о металлах. Неизвестных металлах. Я думаю, он сошел с ума. То, что он делает… он говорит, что хочет вызвать нашу алломантию… но, господин, я не из знати. Я не могу…

— Тише, — сказал Кельсер, освобождая ее. Узел пустоты в душе загорелся чем-то непонятным. Чем-то, похожим на гнев — но иным. Большим. Это чувство согревало, но вызывало слезы.

Освобожденная женщина уставилась на свои руки, на запястья с содранной кожей. Кельсер повернулся к остальным беднякам-пленникам: большинство уже очнулось. В их глазах не было надежды; они просто тупо смотрели перед собой.

Да, он чувствовал их отчаяние.

"Как можно жить в таком мире? — подумал Кельсер, отойдя, чтобы помочь другому пленнику. — В мире, где творится такое?"