Рембрандт ничего не ответил, но его холодные серые глаза потеплели, и, хотя силясь скрыть это, он опустил веки, Лисбет поняла, что брат в самом деле увел гостя на мельницу только для того, чтобы на свободе посекретничать с ним. Но о чем? В Амстердам Рембрандт, конечно, никогда не уедет — это значило бы покинуть отчий дом, обидеть родителей, порвать с замечательным мастером ван Сваненбюрхом и отвернуться от родного города, так отважно сопротивлявшегося испанцам, в то время как амстердамцы пошли с ними на мировую ради спасения своей шкуры и своих флоринов.

— Все это хорошо, — опять начал Рембрандт. — Но много ли у тебя остается после уплаты Ластману за уроки?

— Ты говоришь так, словно это целое состояние, — возразил Ливенс. — Не спорю, Ластман берет дороже, чем ван Сваненбюрх. По-моему, примерно на треть. Но если посчитать, получается не так уж много, тем более когда живешь в доме благородного человека.

В доме благородного человека… Конечно, думала Лисбет, эти богатые образованные люди сотворили с Яном Ливенсом настоящие чудеса. Вошел он в их дом неотесанным, а вышел оттуда вылощенным — ничто в нем не напоминает больше о былой мужицкой неуклюжести. Глядя на пылинки, вихрившиеся в луче солнца, девушка представляла себе, как вот так же изменится и ее брат.

— Такая жизнь не для меня, — почти грубо отрезал Рембрандт. — Когда я пишу, мне все равно, из чего пить пиво — из глиняной кружки или из венецианского стекла.

— Тут дело не только в том, чтобы пить из хороших бокалов, — надменно и в то же время уклончиво отозвался Ливенс. — Это нечто такое, чего не поймешь, пока сам не испытаешь.

— А какой тогда смысл рассуждать об этом? — Рембрандт подобрал проросшее зерно ячменя, оборвал росток, отбросил зерно и снова сжал узловатые руки. — Это исключено. Мы себе этого не можем позволить, верно, Киска?

И в первый раз с тех пор, как Лисбет появилась на чердаке, брат посмотрел ей в лицо.

— Не знаю. Наверно… Отец говорит, что предстоят разные починки. И потом мне очень больно думать, что ты расстанешься с нами.

— Кто говорит о расставании? — вмешался Ливенс. — Дайте ему год поучиться у Ластмана, и он сможет открыть собственную мастерскую в Амстердаме. Тогда ему понадобится хозяйка, чтобы содержать комнаты в порядке и принимать гостей и заказчиков, а где он найдет хозяйку очаровательнее, чем здесь?

Ливенс повернулся и дотронулся до ее колена сильными белыми пальцами.

Каким бы мимолетным ни было это прикосновение, оно пробудило фантазию девушки, и мечты мгновенно ослепили ее. Вот они с Яном и Рембрандтом, — о, Лисбет видит это с такой отчетливостью, словно она уже в самом деле в Амстердаме! — взявшись за руки, гуляют под липами у мерцающих вод знаменитого Принсенхофского канала. На них перья и ленты, они навсегда избавлены от забот и трудов провинциальной жизни, вокруг них веселая компания — поэты, художники, ученые… Но о чем она думает? Почему она торчит здесь?

— Боже мой, который теперь час? Как по-вашему? — испуганно воскликнула она.

— Желудок говорит мне, Киска, что сейчас время ужина.

— Самое меньшее, пять, — добавил Ян Ливенс.

— Значит, я страшно опоздала.

— Почему? Мы же никогда не садимся за стол раньше шести.

— Знаю, но я должна была предупредить мать, что ван Сваненбюрхи придут к нам сегодня в гости.

Лисбет сделала это сообщение достаточно неловко, и молчание, которое последовало за ним, было тоже достаточно неловким. Брат ее с досадой сжал губы, хотя девушка и не могла бы сказать, чем вызвано его неудовольствие — тем, что он не любит проводить вечера со своим учителем, или тем, что Ян Ливенс может счесть неудобной встречу с ван Сваненбюрхом, с которым давно порвал.

— Старина Сваненбюрх! Я не видел его добрых два года, — сказал Ливенс.

— Да, да. Ты ведь теперь не заходил к нему, — согласился Рембрандт. — Кто это додумался позвать его в гости?

— Отец. Велел мне сходить на площадь и пригласить его. Он думал, ты будешь рад — сочтешь это за честь.

Лисбет стало обидно. Почему ни Рембрандт, ни Ян не думают о том, что отец и мать хотели доставить удовольствие не себе, а им? Почему они такие неблагодарные?

— Они придут вдвоем — он возьмет с собой жену, — добавила девушка неуместно хвастливым тоном, хотя и чувствовала, что щеки у нее пылают, а на глазах самым неподобающим образом выступают слезы.

— О, разумеется, это большая честь, разумеется. Я буду счастлив видеть их обоих, — спохватился Ливенс, с трудом изобразив на лице неискреннюю улыбку.

Брат Лисбет не сводил глаз с красноватых лучей солнца, лицо у него было отчужденное и неподвижное, острый взгляд затуманился облачком тревоги.

— Что ж, очень мило, что отец подумал об этом, — заключил он после еще одной неловкой паузы, и слова его показались сестре слишком скупым откликом на сердечность отца, так искренне пытавшегося скрасить гостю вечер.