— Пустите! Да пустите же меня! — А это уже Димитрий.

Откуда? Ах да! Херсонит прибежал к самому началу ритуала. В кромлех его, само собой, не допустили. Значит, грек слонялся вокруг… А теперь хочет помочь.

— Гоните этого оборванца! — рявкнула королева.

— Э-э-э… Погоди, твое величество! — Снова Гуннар.

— Чего тебе?

— Я знаю этого человека, — веско проговорил кормщик. — Он может помочь.

— Глупости!

— Я попусту никогда не болтаю, — голос хёрда был вкрадчивым, как урчание сытого медведя. — Он сможет.

— Ваше величество! — воскликнула Керидвена. — Я сейчас приму помощь и от Фир Волг!

— Ладно! — выдохнула Маб. — Пропустите его!

Последние слова, очевидно, были обращены к динни ши, цепью стоявшим вокруг кромлеха.

— Давай, ромей! Шустрее! — позвал Гуннар.

— Бегу уже! — задыхаясь, проговорил Димитрий.

«Хоть бы он догадался не молиться вслух, — отрешенно подумал Вратко. — К слуге Иисуса здесь не отнесутся с пониманием…»

Неожиданно сильные пальцы монаха обхватили голову новгородца, слегка сжали виски.

— Все будет хорошо, Вратко… — прошептал грек.

— Ты старайся, ромей, старайся, — вкрадчиво попросил Гуннар.

А Олаф пробурчал что-то невнятное.

— Терпи, парень, терпи, — едва слышно говорил Димитрий. — Хоть и богомерзкий ритуал затеяли, а все ж человек ты хороший. Не могу я допустить, чтобы с тобой злое сталось… А еще рассказать тебе хотел — я тут буквицы разбирал, разбирал, что в книге той прописаны… Есть там и про копье, и про чашу, и даже про зверя какого-то. Помнишь, ты мне сказывал?

Вратко вздрогнул.

— Ты молчи, не отвечай мне ничего… После поговорим. А сейчас заканчивать нужно с обрядом вашим. Я хоть и не должен язычникам сочувствовать, а все ж здесь они природнее, нежели бенедиктинцы с епископами латинскими…

Вместе с его словами слабость постепенно уходила из тела словена. Возвращалась ясность мысли.

«Что там сейчас на Сенлакском холме? Устоят ли саксы?»

Душа Вратко словно раздвоилась.

Одна ее часть испытывала стойкую неприязнь к Гарольду Годвинссону. Как-никак, а король Англии был повинен в смерти Харальда Сурового и множества норвежских воинов, к которым новгородец успел привязаться, как к родным. Со смертью конунга Норвегии начались злоключения словена в Йоркширских холмах, испытания, которых он не пожелал бы и лютому врагу. А сколько достойных людей пали не в честной битве, а от рук убийц, возглавляемых Модольвом Кетильсоном? И Хродгейр — мудрый, отважный, самоотверженный — ослеплен и влачит существование жалкого калеки. И Мария Харальдовна страдает в пещерах Полых Холмов вместе с ним. Но Гарольд сражался достойно при Стэмфордабрюгьере. Силы английского и норвежского войска не слишком отличались. Победа досталась более удачливому, напористому, возможно, более хитрому. Но на войне хитрость — не порок. Командир должен быть хитроумным, чтобы сохранить жизнь своим воинам и убить как можно больше вражеских.

Здесь же, при Гастингсе, нормандцы привели вдвое больше бойцов, чем саксы. И вооружение у них получше — кольчуги, кованые шлемы, кони. И опыт сражений там, за проливом. А кроме всего прочего, хускарлы Гарольда устали. Попробуй-ка отшагать от Йорка до южного побережья! Да еще с такой скоростью! Даже налегке, без доспеха и оружия, язык на плечо вывалишь. А тут… На ополченцев тоже надежды мало — что возьмешь с пахаря или пастуха? Потому-то второй половинкой души Вратко сочувствовал саксам. Даже не столько королю Гарольду, который казался слишком упрямым и прямолинейным, не его бесшабашным и нагловатым братьям, не ярлам и танам — этим есть что терять, но и присягнуть Бастарду они не постесняются, ежели нужда приспеет, а простым людям: хускарлам, танским дружинникам, селянам и горожанам, откликнувшимся на зов Годвинссона. Им погибать хоть так, хоть этак. Победит Гарольд — положит большую часть войска, ибо по-другому с нормандцами не справиться, сколько семей в Англии останутся без кормильцев, сколько женщин овдовеет, сколько детей станут сиротами? Одержит верх Вильгельм — будет еще хуже. Из приведенных на холм Сенлак тысяч выживут разве что сотни, если не десятки. Да и потом их будут травить, словно диких зверей. Строптивые подданные новому королю не нужны. Чернь, однажды взявшая в руки оружие и вышедшая с ним на поле боя, не забудет, как сладко раскалывать череп благородному рыцарю или втыкать вилы в брюхо его коня. От них только и жди бунта. Поэтому — если судить по слухам, какие ходили о Вильгельме Бастарде, — он постарается избавиться от всех противников-простолюдинов.

Значит, он, Вратко из Новгорода, должен оправдать надежды королевы Маб и помочь войску саксов разбить южан. Не ради королевы и ее малого народца, а ради сотен и тысяч саксов, молодых и старых, знатных и простолюдинов, мужчин и женщин, для которых поражение Гарольда Годвинссона обернется опалой, преследованиями, нуждой. И чтобы не допустить к власти таких людей, как отец Бернар. Им только дай волю — начнут всех, кто мыслит иначе, принуждать к послушанию. Огнем и мечом, как Путятя с Добрынею.

Парень напрягся, изгоняя остатки слабости и нерешительности. Открыл глаза.

— О! Живой! — обрадованно воскликнул Олаф.

— И даже шевелится… — ухмыльнулся в бороду Гуннар.

— Ты можешь продолжать? — Королева глядела, жестко прищурившись, подобно лучнику, натянувшему тетиву. Но в голосе ее таилась хорошо прикрытая тревога.

— Могу! — кивнуть Вратко не решился, но моргнул в подтверждение своих слов.

— Не упадешь снова?

— Не переживай, твое величество, — прогудел кормщик. — Уж мы его поддержим. Не дадим свалиться.

— Тогда… — Тревога сменилась надеждой. — Продолжай, Керидвена!

Седовласая чародейка смерила Вратко оценивающим взглядом, словно собиралась возражать повелительнице. Потом запустила руку в мешочек:

— Трипутник! Горицвет! Чернобыльник!!

— Смотри в воду, ворлок из Гардарики! — выкрикнула Маб.

— Я смотрю! — отозвался Вратко, наклоняясь над бурлящей водой.

— Внимательно смотри!

«Отвяжись…» — вяло подумал новгородец.

— Волчья ягода! Росица! — хриплый голос Керидвены вознесся над источенными временем и непогодой камнями кромлеха.