— Что-же, другъ Христофоръ? — говоритъ странникъ. — Такъ-то, пожалуй, и нехорошо.

— Что нехорошо? — спросилъ Христофоръ, звая.

— Да вотъ — что ты лежишь на боку и ничего не длаешь.

— А что я буду длать, когда ничего не умю? Кабы мн кто приказалъ что, я радъ слушаться. А самъ ни на что не гораздъ.

— Когда-то ты, Христофоръ, сказалъ, что хотлъ бы служить тому, кто сильне всхъ на свт.

— Я и теперь хочу. Но гд взять его, этого сильнаго?

— Разумется, лежа на боку, взять не откуда. А ты не лнись — ищи и найдешь.

Ушелъ странникъ. Христофоръ же размыслилъ:

— Невдомый человкъ этотъ научилъ меня умно. Неужели только и свта въ окн, что нашъ уголокъ между горами и моремъ? Пойду-ка я — взгляну, какъ живутъ люди въ другихъ земляхъ.

И онъ сказалъ отцу и матери своимъ толстымъ голосомъ:

— Батюшка и матушка! Довольно я опивалъ и объдалъ васъ. Сослужите мн послднюю службу: сшейте мн хорошее платье и крпкіе сапоги, припасите желза, чтобы могъ я сковать себ острый мечъ, и благословите меня въ далекій путь. Я пойду искать того, кто сильне всхъ на свт.

Долго бродилъ Христофоръ по земл и, — какъ ноги у него были шагистыя, — забрелъ ужасно далеко: въ индйское царство.

Индйскій царь очень обрадовался, что пришелъ въ его столицу такой бравый великанъ.

— Я… говоритъ, какъ разъ тотъ самый человкъ, кого ты ищешь. Поступай ко мн тлохранителемъ.

Христофоръ на это отвтилъ:

— Оно бы можно, да точно ли ты сильне всхъ на свт?

Индйскій царь даже разсмялся.

— Кто же сильне меня? Мои владнія лежатъ отъ моря до моря, на востокъ и западъ земли. Въ войск у меня милліонъ копіи. Когда мои лучники пускаютъ на вражью силу стрлы, то воздухъ меркнетъ, какъ подъ тучею. Хочешь заглянуть въ мои тюрьмы? Увидишь, сколько плнныхъ королей и принцевъ сидятъ въ нихъ на золотыхъ цпяхъ. А съ такимъ богатыремъ, какъ ты, я и весь свтъ завоюю, и всхъ другихъ владыкъ разсажу по тюрьмамъ.

— Ладно, согласился Христофоръ, — коли ты такой могучій, приказывай: буду слушаться.

Служитъ онъ у индйскаго царя и все воюетъ. Столько царствъ покорилъ, что для плнныхъ королей уже не хватило золотыхъ цпей. Стали ихъ ковать въ серебряныя, а потомъ и въ мдныя. Но однажды приказалъ индйскій царь Христофору идти воевать китайскаго царя. Христофоръ ушелъ. Тмъ временемъ, стакнулись между собою царь персидскій, царь армянскій, да царь эіопскій, нагрянули въ индйскую столицу и въ пухъ расколотили индйскаго царя… едва подосплъ Христофоръ его выручить.

— Что-жъ ты оплошалъ? — сказалъ онъ индйскому царю. Хвасталъ, что сильне всхъ на свт, а тутъ и трусу отпраздновалъ? Скверно, братъ: неправдою живешь. Надулъ ты меня. Служа теб, я понапрасну потерялъ трудъ и время. Прощай, не поминай лихомъ, а я пойду искать себ, другаго господина.

Шагаетъ Христофоръ по пустын. На встрчу ему дьяволъ.

— Здорово, богатырь! Что? все ищешь, кто сильне всхъ на свт? Нечего теб далеко ходить: я какъ разъ тотъ, кто теб надобенъ.

Христофоръ усомнился.

— Можетъ, хвастаешь? Похвалялся мн тоже одинъ такой-то и обманулъ: только и былъ силенъ, покуда я помогалъ ему, а, чуть я оставилъ его одного, сейчасъ и вздули его три царя — персидскій, эіопскій и армянскій.

— Нтъ, сказалъ дьяволъ, я не хвастаю. Я такъ силенъ, что противъ меня не могутъ бороться не только земные цари, но и сама природа. Хочешь, — изъ тихой погоды я сдлаю сейчасъ бурю?

— А ну!

Дьяволъ свистнулъ, и по пустын заходилъ песчаный ураганъ. Зги не видать. Втеръ воетъ, крутитъ тяжелые смерчи, небо стало мдное и слилось съ землею. Христофору это показалось было сперва любопытно, да вспомнилъ онъ, что въ степи не одни они съ дьяволомъ, а и караваны ходятъ, и кочевья раскинуты, и пожаллъ людей.

— Довольно! — запросилъ онъ, — а то много народа перепортишь. Врю теперь, что ты всхъ сильне. Но зачмъ ты такой скверный?

— Чмъ я скверный?

— Морда у тебя черная… рога, хвостъ, копыта… нехорошо!

— Ты ничего не понимаешь, а мн безъ того нельзя. Можетъ быть, въ томъ-то и вся моя сила.

Очень не нравился Христофору дьяволъ, однако — «не давши слово, крпись, а давши слово, держись»: пошелъ служить къ тому, кто всхъ сильне на свт.

Ведутъ они съ дьяволомъ компанію и оба другъ другомъ недовольны. Дьяволъ злится, что, — какую мерзость людямъ ни прикажетъ онъ сдлать, — Христофоръ, по жалостливости и по доброт своей, непремнно испортитъ его затю. А Христофоръ попрекаетъ дьявола:

— Такой ты могучій, а ничего не хочешь длать для другихъ, кром самаго вреднаго!

— Дуракъ — озлобится дьяволъ, — въ томъ-то и есть сила, чтобы имть власть на всякое зло, какое задумалъ.

— Врядъ ли такъ: — споритъ Христофоръ, — потому что я чувствую по себ: будь я сильне всхъ на свт, ни за что бы никому не длалъ зла, а всмъ одно добро.

Скитались они, скитались, — пришли въ страну христіанскую. Хлынулъ дождь — страшный ливень. А при дорог — пещера, въ пещер — часовня, въ часовн — алтарь, на алтар — крестъ. Христофоръ вошелъ въ пещеру и зоветъ нечистаго: