— А я знаю? Это ж — Он. Его пути… ну, сама знаешь — «неисповедимы». Могу предположить — ты послана мне в рабыни. Прислуживать, помогать, обштопывать, обстировать, ублажать, постелю согревать, ноги мыть и воду пить… Ну, для чего годна — ту службу и служить будешь.

— Т-ты берёшь меня к себе? Г-господин…

Хорошенько дельце. А что, вот так эту дурочку тут бросить? Отымев, измучив, заморочив мозги… Наваляв тут всяких… святотатств и кощунств… Ей же это всё потом так откликнется… И вообще — у меня демографическая политика такая. Фемино-ориентированная. Баб должно быть много. Не баб — ради, а народа — для.

— Беру. И душу, и тело, и ум, и сердце твои. В жизни этой и вечной. На земли яко на небеси. Ты — во власти моей, ты — в воле моей, ты — в руке моей. Да будет так.

Во как я уелбантурил! Звучит, однако. Хотя по сути — ничего нового: чуть более детализированная концепция православных старцев по «Братьям Карамазовым». С аналогичной реакцией в форме едва слышного ответа девушки:

— Аминь.

Она, не поднимаясь на ноги, поворачивается на коленях и припадает губами к моим ногам. Факеншит! Она реально целует пальцы моих босых ног! Деточка! Остановись! А то я тебя опять трахну — это ж эрогенная зона!

Не надо мне — «юность раскалывать». У меня и так вся жизнь «раскололась»… Вляпом. В это ваше… в «Святую Русь».

Всем — подъём, пора выдвигаться. Надо ещё вопрос о Трифене с её матерью решить. Ангелам с ГГуями хорошо: хватают человеков поодиночке «и творят что хотят». А у меня тут — общество, законы, родственники, соседи… Придётся как-то договариваться.

Сырая, волглая одежда приятно холодит разгорячённое тело. Радость от сырости? И так бывает… А вот Трифену пришлось заворачивать в какие-то храмовые тряпки — её барахло совсем мокрое. И сверху прикрыть рогожкой. Мы чуть прибрались в церкви и двинулись к месту постоя. На улице — полная темень. Накрапывает дождик. Сухан посадил девочку на плечо, на другое — закинул узел с набранным церковным барахлом: я же думаю церковь в Рябиновке поставить, надо соответствующим реквизитом запасаться.

Трифена довольно внятно объяснила — что в церковке наиболее ценного. Из того, что можно легко унести. Ну вот, Ивашка-попадашка, ты уже и в церковные воры заделался. Но я же исключительно из лучших побуждений! Сами понимаете — хозяйство осталось без присмотра: попа-то нет, а народишко-то у нас, сами знаете… пропьют, прогуляют, испортят, поломают… В общем — тащу иконку в коробчёнке.

«Вор у вора — дубинку украл» — русская народная мудрость. Прямо про меня, отца Геннадия и эту доску крашеную. Хорошо жить по фольклору. Чувствуешь себя умнее. Но — больно. Ка-ак навернулся… Но ящик с иконой — вверху. Как авоську с бутылкой водки — сохранил в целостности. Мокро, темно, скользко… А вот Сухану — хорошо, он же зомби. У него же — идеальный баланс.

Только Трифена, у него на плече сидючи, изредка ахает. Так это… по-древнеспартански. В смысле — по «Таис Афинской». Там кто-то из этих лаоконистов сразу двух женщин на плечах бегом нёс. Добавлю исключительно из личного опыта: с двумя девушками на плечах бежать удобнее, чем с одной — на бегу не перекашивает. Мы так как-то в кино пошли. Они, естественно, собирались, пока мы уже опаздывать не начали. Тут я двух подружек на плечи как эполеты — и бегом. Нормально. Лет двадцать спустя как-то захотел повторить, но, или я — сильно ослаб, или подружки — чересчур поздоровели… Э-эх… Ё… А лужи тут глубокие наливаются. И — мокрые.

Вокруг села — тын. Ворота, естественно, заперты. Туземцы — двоечники, расслабились совсем. Разбойников на них давно не было. У них из-под ворот ручей глубокий бежит, а они такую щель заложить и не подумали… Пришлось лезть в вымоину под воротами, пробираться внутрь и вынимать воротный брус. Помниться, я не так давно радовался, что у меня бандана сухой оставалась? Теперь радоваться уже нечему.

В сарае на поповском подворье, где нам должно было быть подготовлено место для «кости бросить», стоял храп и запах свежего перегара. Конечно, я не «жена верная». Которая, как известно, по тому, как муж ключ в замок вставляет, может определить где, что, сколько и с кем муж принял. Но, как всякий нормальный русский мужик, я прекрасно отличаю суточный перегар от, например, получасового.

Странно — Чарджи не злоупотребляет. Да и не храпит он — я знаю, я с ним спал. Не в смысле… а в смысле… Факеншит! Как же тяжело с этими… гендерно-взволнованными. В любой казарме пытаются найти публичный дом. Да я бы и сам с удовольствием нашёл! В смысле — публичный дом в казарме. В смысле… а, без толку — не объяснить. «У кого что болит — тот про то и говорит» — русская народная мудрость. Тяжело с «больными».

Но Чарджи не храпит — я точно знаю.

Лёгкий шорох. Опаньки! Я такой шорох уже слышал — шорох клинка, извлекаемого из ножен. А в сарае… «хоть глаз выколи». Как бы не «выкололи»… Тихий голос Чарджи:

— Кто?

Интересно, вопрос не от храпа, а сбоку, чуть ли не из-за спины. Боец хренов! Так же и испугать до смерти можно!

— Спокойно, Чарджи. Свои.

— Постой. Свет вздую.

Опять — «смерть попаданца». Не — «включу», не — «зажгу» — «вздую». Свет, оказывается, можно «вздуть». Если это свет от огня. Других управляемых источников света здесь нет, а огонь постоянно «вздувают». Ну, это просто надо знать. Что так здесь говорят и делают.

Делают это всегда медленно и долго. Справа от входа вдруг сыпятся искры. Стук камня по железу, пыхтение. Наконец, возникает красненький светлячок — трут загорелся. Светлячок пульсирует в такт слышному дыханию, разгорается… И появляется огонёк свечи. После наряжённого вглядывания в абсолютную темень деревянного ящика, каковым является всякое здешнее строение — просто ослепительный. Слепит-то он здорово, а вот света даёт мало: смутно видны два незанятых «спальных места» у левой и передней стен сарая и какая-то куча тряпок у Чарджи за спиной, у правой стенки. Вот эта куча и храпит. А теперь — попукивает.