— Мама, не говори так! — вскричал он.

— Только так. Мне все равно, что там у Тайри в завещании.

— Там сказано, чтоб я собирал деньги! — крикнул он. — Я тебе не подчиняюсь! Может быть, мне вообще уйти?

— Если не хочешь слушаться, уходи! — бросила ему Эмма.

— Ладно. Я уйду! Посмотришь! — Он с вызывающим видом шагнул в коридор.

— Пуп! — Джим, встав, пошел за ним.

— Ты только не ввязывайся, Джим! Твое дело — управляться в конторе!

— Я знаю, Пуп, — сказал Джим. — Ты — хозяин. Просто я старше…

— Не надо, пускай уходит! — кричала Эмма. — Дурака все равно ничему не научишь. Видел, чем кончил Тайри, и все равно не образумился!

— Я сейчасухожу, сегодня! — объявил он, чувствуя, что не может здесь больше оставаться ни минуты. — У меня снята квартира на Боумен-стрит, перееду туда!

— Сделай милость! — не сдавалась Эмма. — Я не позволю устраивать под моей крышей контору по содержанию вертепов!

— Все, я пошел за вещами, — буркнул Рыбий Пуп.

— Ни до чего ты в этом доме не дотронешься без моего разрешения, — бушевала Эмма, уже не зная удержу в своем благочестивом негодовании.

— Что же, и вещи нельзя забрать? — оторопел он.

— В этом доме распоряжаюсь я. — Эмма оставалась непоколебима.

— До завтра, Джим, увидимся в конторе, — сказал Рыбий Пуп.

— Погоди, — окликнул его Джим. — Я с тобой.

— Завтра в конторе, сказано! — гаркнул Рыбий Пуп, грохнув парадной дверью так, что задребезжали филенки. Он трепетал от гнева, и все же полон был тайного торжества. Он сделал первый шаг навстречу будущему, которое манило его с такой же силой, с какой отпугивало от себя.

Оплакивал ли Рыбий Пуп Тайри? И да, и нет. Ненавидел ли, положа руку на сердце, тех, кто его убил? Да нет, едва ли. В своем отношении к отцу он слишком часто руководствовался тем, как относятся к Тайри белые, и оттого слишком много рассудочности было в его сыновней любви. Он был исполнен глубочайшего сострадания к Тайри, слишком хорошо зная, сколь безнадежна была жизнь отца в сравнении с жизнью белых, подмявших его под себя. Он не мог забыть Тайри, как не мог бы забыть самого себя, ведь в известном смысле Тайри был как бы тенью его самого, отброшенной миром белых, всевластным миром, который был его проклятьем и его мечтой. И потому, не умея по-настоящему скорбеть о Тайри, он все же подсознательно строил свою жизнь как памятник скорби о нем и одновременно как невольное свидетельство преклонения перед его убийцами.

Рыбий Пуп нутром чуял всякий всплеск в течении событий Черного пояса. Приученный к неравенству, он знал, когда действовать, а когда затаиться и выжидать. Он не предпринимал никаких шагов, чтобы встретиться с начальником полиции Кантли, — в нужное время белый сам придет к нему. Большое жюри так все еще и не заседало, и он мог только догадываться, что злополучные погашенные чеки каким-то образом все же попали в руки Кантли. Рыбий Пуп нет-нет да и думал про Макуильямса, но тот не давал о себе знать. И потом, ведь Макуильямс подвел Тайри, и потому лучше не искать с ним встречи. Он исправно собирал подати, неукоснительно деля барыши на две равные части: одну — белому кесарю, другую — себе. Мод не могла нарадоваться на него.

— Знаешь, как Тайри не стало, я все боялась облавы, — признавалась она. — Ну а теперь, раз ты берешь деньги, у меня на душе спокойно. Самое разлюбезное дело, когда все идет заведенным порядком. Плати денежки — и не знай забот.

— Можешь не волноваться, — обнадеживал он ее.

— Пуп, — вкрадчиво начала она как-то.

— Что, Мод?

— Ты на нас с Верой зла не держишь, а? Что с Тайри так вышло, то мы тут не повинны, ты это знай.

— Да-да. Я знаю, — с неловкостью пробормотал он.

— Пуп, мы ведь черные. Какие наши права.

— Да понимаю я, Мод, — со вздохом сказал он.

Он все понимал, но не мог ее уважать. Он все понимал, но он не мог уважать себя.

— Куда ни ступи — повсюду он, так, что ли? — сокрушенно посмеиваясь, сказала Мод.

— Вот именно.

— Кто он-то, а? — поддразнила его Мод.

— Белый, а то кто же, — невесело усмехнулся Рыбий Пуп.

Они помолчали, думая о себе так, как, по их представлению, должны были думать о них белые, — помолчали, исполнясь стыда в своей молчаливой безропотности.

Обсудив с адвокатом Хитом дела, касающиеся утверждения его в правах наследства и тому подобное, Рыбий Пуп принял свое первое важное решение: распорядился, чтобы Тайри хоронили вместе с жертвами пожара — жест, рассчитанный на то, чтобы смягчить отношение жителей Черного пояса к семье Таккеров. Эмма узнала об этом его решении слишком поздно, когда приготовления к похоронам шли полным ходом и уже ничего нельзя было изменить. Рыбий Пуп только сказал ей холодно: