Егор подошел к Сазонову.

— Что же мне делать, Никанор Ильич?

Тот, порывшись в кармане, вынул полтину.

— Слетай на деревню в шинок, добудь бутылку «смирновки».

— Не пойду! — решительно заявил Егор.

— Чаво ты сказал? — бородатый огромной черной пятерней потянулся к Егору. Но тот схватил лежавшее на верстаке дуло винтовки и тяжелым концом замахнулся на обидчика:

— Только тронь — голову разможжу.

Мастер бросился между ними.

— Это что? В трибунал захотели, курицыны дети? Клади ствол, Шпагин! Чего взбесился?

— Пусть не лезет, — выдохнул Егор.

— И ты хорош, Никанор Ильич, нечего сказать. Ну чего измываешься над парнем?

— Я ему еще втемяшу как-нибудь кулаком по затылку. На кого руку подымает, сморчок!

— Я те втемяшу, дурья голова. Ишь, взъершился… Доложит ротному, и пойдешь в окопы как пить дать.

Сазонов отошел, сел на скамейку, тяжело дыша…

— Ну вот что, Шпагин, — миролюбиво тронул его мастер, — попетушился и будя. И чтобы никому ни слова. Понял?

Егор молча кивнул.

— Ну и ладно. А ремеслу сам буду тебя учить. Айда!

Он привел Егора в кузню, где на верстаке лежали искривленные винтовочные стволы.

— Вот, поначалу будешь учиться выправлять стволы. Сумеешь?

— Попытаю, думаю, что смогу.

Егор взял лежавший на верстаке молоток и, положив ствол на наковальню, замахнулся.

— Э, погоди, — остановил мастер, — этак ты их не выправишь, а изуродуешь… А вот поди-ка сюда. Положи вот этот дубовый чурачок на бабку. Так, ладно. Хорошо… Вот у тебя и наковальня. Понял?

Порывшись в ящике, мастер достал деревянный молоток.

— Чуешь? Клади-ка теперь ствол на чурак. Хорошо! А теперь гляди.

И, поворачивая левой рукой ствол, мастер стал осторожно ударять по нему деревянным молотком.

Потом поднял ствол в вытянутых руках, посмотрел на свет.

— Так, ладно… давай-ка вот еще здесь, у мушки, разок-другой ударим…

Когда ствол был выправлен, мастер дал его осмотреть Егору.

— Ну, понимаешь, что к чему, садовая голова?

— Понимаю!

— То-то! А то ишь, чуть не убил Никанора-то. И меня бы мог под острог подвести. Довольно и так немцы бьют нашего брата. Надо друг друга жалеть, а не убивать.

— Да я разве, если бы не он…

— Ну-ну, ладно, будет об этом. Дело-то уразумел ли?

— А чего тут… работать смогу.

— Только дадут ли работать-то?..

— А что?

— Да вон вчера соседнюю дивизию немцы начисто расколошматили. Наши еле прорыв заткнули; Народу полегло видимо-невидимо. А что завтра будет — бог весть…

В последующие дни на фронте опять установилось затишье. И хотя чувствовалось, что эта тишина ненадежна (по ночам с той и с другой стороны слышались передвижения), в тылах, даже самых ближайших, жили спокойно.

Мастеровые из ремонтной команды вставали по трубе, завтракали и шли на работу.

Егор быстро освоился с новым делом. Яков Васильевич был доволен им. Иногда он останавливался около верстака Егора, вступал в разговор.

— Ты, Егор, парень смышленый и работящий, хочешь учиться на оружейника?

— Нет, не хочу.

— Почему же это?

— А домой вернусь, чего буду делать? Мне это мастерство ни к чему.

— Да зачем же тебе домой? Ты к нам в Тулу поедешь.

— Нет, домой тянет…

— Наверно, зазноба есть?.. Так то не беда — заберешь ее в Тулу и будешь жить барином. Наше дело хорошее.

— Стволы-то выправлять любой может. Вот если бы вы научили меня на станке работать, тогда — другое дело.

— А хочешь?

— На станке охота научиться.

— Ладно, ужо приходи как-нибудь вечером, займемся…

Якова Васильевича призвали на службу недавно, как стали налаживать прифронтовые ремонтные оружейные мастерские. А недели за две до этого он проводил на войну старшего сына Степана. И вот уже прошло три месяца, как от того не было вестей. Яков Васильевич волновался, тосковал и подчас не находил себе места. Егор чем-то напоминал ему Степана, и мастеру было приятно поговорить с ним, даже просто побыть вместе. Егор заметил расположение мастера и очень обрадовался. После разлуки с Антипом он чувствовал себя одиноким, затравленным. В ремонтной команде по-прежнему относились к нему с пренебрежением. А теперь, когда мастер стал оказывать ему внимание, Егор воспрянул духом. Раньше он думал лишь о том, как бы скорее прошел день, и ничем не интересовался, кроме своих стволов. Теперь ему захотелось кое-чему научиться, и прежде всего работе на станке. Этой перемене настроения помогло и то, что он, наконец, получил долгожданное письмо от Дуняшки. Она писала, что будет ждать, и просила беречь себя.