— Смотрю. Но мы с Мюгом не были закадычными друзьями… Открытками на Рождество не обменивались.

Рабен склонился над ним, ухватился за подлокотники коляски.

— Что происходит?

— С чего ты взял, будто что-то происходит? Какие-то террористы…

— Ты веришь в это?

Грюнер опять смотрел на мозаику, а не на бывшего боевого товарища.

— Я не знаю, чему верить. Может, такова воля Господа…

Рабен чувствовал, как поднимается в нем раздражение, и не мог его подавить. Он склонился еще ниже, заговорил яростно прямо Грюнеру в ухо:

— Это не Господь подвесил Мюга вверх ногами, не он дал ему истечь кровью до смерти. Мюг приходил ко мне в Херстедвестер в тот день, когда его убили. Его что-то беспокоило…

— Не хочу, чтобы ты снова втягивал меня в это дерьмо! — закричал Грюнер так громко, что от неожиданности Рабен умолк. — Все в прошлом, и пусть там и остается.

Он пытался стронуть коляску с места, но Рабен крепко держал колеса.

— Я не знаю, что тогда случилось, Грюнер. Не помню…

— Отпусти меня!

— Что тебе известно?

Он по-прежнему был силен и изо всех сил старался оттолкнуть Рабена от себя.

— Ни хрена мне не известно!

Грюнер слишком резко дернулся вперед, коляска накренилась, и калека вывалился из нее лицом прямо в твердый мраморный пол.

Рабен постарался смягчить падение, успел подхватить его за руку. Ударом ноги выправил коляску, затем затащил на сиденье Грюнера.

— Не трогай меня!

Он сорвался на фальцет. Пронзительный выкрик еще долго звучал в ушах их обоих. Рабен отошел, поднял руки, успокаивая Грюнера. И заметил, что по полу рассыпались нотные листы. Он согнулся, собрал их, положил на искалеченные колени товарища.

— Ты псих, — выговорил Грюнер и стал толкать коляску к выходу.

Рабен пошел вслед за ним, отпер двери.

— Если захочешь поговорить со мной, просто позвони Пастырю, хорошо?

Ответа он не дождался. Человек, который когда-то был одним из его лучших, самых бесстрашных бойцов, съехал по пандусу для инвалидов и скрылся за поворотом.

Гуннар Торпе стоял в проходе.

— Он что-нибудь сказал? — спросил священник, когда Грюнер уехал.

— Ничего. Я должен разыскать остальных.

— Как ты их найдешь? Я не знаю, где они.

— У вас есть связи. Воспользуйтесь ими. Попробуйте достать адреса.

С телефона, который он забрал у парня с заправки, звонить было опасно — его уже наверняка отслеживают.

— Мне нужен мобильник. Хочу поговорить с Луизой, рассказать ей, почему я сбежал.

— Расскажи мне, — сказал Торпе. — Я не понимаю.

— Когда придет время…

Торпе все-таки нашел для него старый телефон. И заодно принес утреннюю газету.

— Ты на первой полосе.

Да, заметка в нижней части страницы, слева фотография из армейских архивов. Рассказ о его побеге.

— Тут написано, что ты опасен, Йенс.

— Читать я умею.

— Самое лучшее, что ты сейчас можешь сделать…

Рабен вернул ему газету.

— Не выдавайте меня. Не стоит этого делать.

— Почему же?

— Потому что все эти убийства как-то связаны с нами. С тем, что случилось. Тогда…

Иногда оно возвращалось как сон, как кошмар из звуков, крови, криков. Но что там реальность, а что фантазия — Рабен не мог разобрать.

— Пастырь, вы знаете, что случилось в Гильменде?

— Меня там вообще не было. До меня дошли слухи, только когда тебя уже вытащили оттуда. Я знаю, что трое хороших парней не вернулись, а те, что вернулись, уже не были прежними. Иногда нужно думать о будущем, а не о прошлом. Иногда…

Рука Рабена опустилась на его плечо. Это был дружеский жест, по крайней мере таким задумывался.

— Я пытался, но мне не позволили. Мюг убит, женщина-юрист тоже. У кого-то есть список. И мне он тоже нужен.

Луиза Рабен разговаривала в лазарете с солдатом, который страдал от серьезных ран. Она не хотела оставлять его, но Лунд была настойчива. Поэтому, набросив коротенькое пальто поверх халата, Луиза вышла на улицу.

Она ежилась под холодным ветром и смотрела на серое унылое небо и мужчин в зеленой форме.

— Я уже рассказала все, что знаю. Почему вы не оставите нас в покое? Я не помогала Йенсу сбежать. Как бы я хотела, чтобы он этого не делал…

Лунд вытащила из сумки фотографию, уже помятую, с пятном от кофе.