— Он надеялся получить условное освобождение, но управление тюрем отказало ему, — сказала директор Тофт. — Полагаю, это и стало причиной рецидива.

— Рецидива чего? — хотела знать Лунд.

— Посттравматического стресса. Как я уже говорила, в Афганистане с ним произошел инцидент, что, к сожалению, не редкость. Но случай Рабена особенно тяжелый. У него бывают припадки ярости, он подвержен наваждениям…

— Что за инцидент?

Тофт качнула белокурой головой:

— Существуют определенные правила…

— Вы только что сообщили мне, что на свободе оказался крайне опасный человек. Вероятно, он направляется в Копенгаген. Если вы скроете от нас что-либо…

Тофт понимала, что перевес не на ее стороне.

— Хорошо. Несколько его товарищей погибли в Гильменде. Он считал себя ответственным за их смерть. С одной стороны, его амнезия помогла — уберегла от тяжелых воспоминаний. Но с другой стороны, она усугубила его положение.

— Каким образом? — спросил Странге.

— Поскольку он не знает или не помнит, что случилось на самом деле, его мозг порождает фантазии, чтобы заполнить вакуум. Иногда он думает, что люди вокруг него — те же заключенные — его солдаты. Мертвые. Он кричит на них, набрасывается с кулаками, если у него есть такая возможность. Я же рассказывала: перед тем как его поместили сюда, он взял в заложники совершенно незнакомого человека, чуть не убил его. Мне казалось, что мы миновали эту фазу…

Лунд придвинула к ней фотоснимок.

— Расскажите мне о Мюге Поульсене.

Тофт кивнула:

— Рабен хотел позвонить ему, очень настаивал. Говорил, что беспокоится о товарище.

— Что его беспокоило?

Она нахмурилась, припоминая:

— Кажется, он думал, что Поульсен может причинить себе вред.

— Вам не показалось это важным поводом для звонка?

Тофт скривила губы:

— Рабен страдает бредовым расстройством. Если бы я верила всему, что он говорит, я бы помешалась, как и он.

— А эта женщина? — Лунд положила перед ней другую фотографию. — Анна Драгсхольм, юрист. Она консультировала военных.

Тофт покачала головой:

— Рабен уже много месяцев не вспоминает о войне. Его волновало только будущее и его семья.

— Он не мог встречаться с этой женщиной?

— Не думаю. Все свидания, звонки и прочие контакты я проверяю лично. А почему вы спрашиваете? Послушайте, мне жаль, что он сбежал. Но за этим ничего нет. Человек, сбежавший отсюда… — Она стала почти привлекательной благодаря выражению растерянности, возникшему на ее холодном лице. — Я ошиблась, думая, что он идет на поправку. Вам, наверное, следует взглянуть на одну запись.

Она прошла к большому сейфу, достала оттуда диск, вставила его в ноутбук.

— Вот каким он был, когда только поступил к нам. Три недели пришлось держать его в одиночке, прежде чем мы смогли приступить к лечению.

Лунд и Странге обошли стол и встали за ее спиной. Человек на мониторе не был похож на человека, с которым Лунд вчера разговаривала. Он был худ, с густой бородой и грязными взлохмаченными волосами. Одетый в футболку и трикотажные спортивные брюки, он изрыгал проклятия, исступленно вопил. Правая рука у него была в гипсе, но, невзирая на это, он колотил кулаками в стены до крови. Потом он подхватил стул — единственный предмет мебели в голом помещении — и стал швырять его, целясь в объектив видеокамеры.

— Большинство пациентов даже не догадываются, что там могут быть камеры, — сказала Тофт. — Предполагается, что они скрытые. Рабен же…

Видеозапись закончилась. Она опустила крышку ноутбука.

— Порой мне казалось, что он видит насквозь. В том числе и меня. Если кто и мог сбежать отсюда, то только он.

К девяти часам они вновь вышли на улицу. Вокруг тюрьмы по-прежнему суетились люди и сновали собаки.

— Все вокруг должно быть осмотрено, — распорядилась Лунд. — Пошлите людей к его семье и всем его друзьям и знакомым. Всех держать под наблюдением. Он сбежал, потому что хочет с кем-то поговорить.

— Он сбежавший заключенный, а не подозреваемый, — сказал Странге. — Давайте не усложнять ситуацию.

— Послушайте…

— Нет, Лунд, теперь вы послушайте. Рабен был сфотографирован с обеими жертвами, но к их убийствам он никак не может иметь отношения. Он сидел здесь под замком, когда все случилось. Он не мог…

— Ему что-то известно. Сначала он лжет мне про Анну Драгсхольм, а потом бежит отсюда.

Он приблизился к машине, демонстративно распахнул переднюю пассажирскую дверцу.

— Мы не нашли в записях Херстедвестера о его звонках и посетителях ничего мало-мальски подозрительного. А Брикс говорит, что у них появилось что-то новое на Кодмани. Просто сядьте в машину, а?

Она стояла на дорожке, тяжело дыша от возмущения.

— Рабен мог убежать отсюда в любой момент. Ему это раз плюнуть. Он же был спецназовцем, помните?

Странге в отчаянии закрыл глаза:

— И зачем я вам об этом рассказал!

— Он мог бы оказаться на свободе, когда захотел. Почему же именно сейчас? Вы хотя бы теоретически допускаете, что над этим стоит задуматься? Я пытаюсь помочь вам.