— Значит, два человека в грозу все-таки погибли, — сказала Селия, когда Лукман ушел.

— Думаешь, эти галерники были худшими грешниками, чем мы с тобой?

— Может, и были. Разве это важно? Двоим предстояло сегодня умереть, и они умерли. А кто и как безразлично.

— Что за мысли в свадебный вечер!

— Свадьба и похороны — они всегда рядом. Так же, как смерть и рождение. И потому нечего бояться. Так было всегда.

— Я и не боюсь. Кстати, этой галере действительно повезло. Корабль несло на Клыки, и он не разбился — на моей памяти такое в первый раз. Будем считать это удачным знамением.

— Ты по-прежнему веришь в судьбу… Надо полагать, церковь Святого Калгака не сгорела, раз жертва была принесена в другом месте.

— С чего ты вдруг заговорила как язычница?

— Разве наша вера исключает понятие жертвы? И довольно об этом. Ты, как всегда, прав — ни к чему разводить богословский диспут. Ни в свадебный вечер и ни в какой иной.

В конце того лета много говорили об убийстве ландграфа Роуэна, заколотого в собственной спальне при обстоятельствах, о которых в присутствии женщин и детей предпочитали умалчивать. Вскоре, однако, по обвинению в пособничестве убийцам, а то и в прямом их найме были арестованы жена и сын ландграфа и под стражей препровождены в Скель — сухопутно, ибо начинались уже страшные в этих краях осенние шторма.

— Они даже не отпирались, — рассказывал Луций Груох Оливеру, вернувшись из магистрата. — Будь на их месте кто попроще, сразу бы головы долой или, по крайности, удовольствовались судом в Старом Реуте. А так нет — повезли в Скель, хорошо еще, что не в самый Тримейн, чтобы провести все надлежащим образом — дознание там, разбирательство, и только после этого — на плаху.

— Почему вы так уверены, что их осудят? Могут и помиловать. Я не говорю — оправдать, но помиловать? В честь тезоименитства императора или в церковный праздник — День святого Михаила, например. Почему нет? О преступлениях ландграфа слышала вся провинция.

— Конечно осудят. Они же сознались. И какое преступление может быть страшнее убийства мужа и отца? Какой пример был бы, если такое оставлять безнаказанным!

На другом конце комнаты Тимандра терзала Селию вопросами об имени будущего ребенка. Та кротко отвечала, что по обоюдному согласию с мужем они решили, что, буде родится мальчик, назвать его в честь покойного отца Оливера — Бенедиктом, то бишь благословенным, а если девочка — именем матери Селии, Армгарда.

— Какое странное имя! — вздыхала Тимандра. — Хотя, разумеется, там, на Севере…

— Ну уж ежели речь пошла о дурных примерах, то что за пример для нашего дворянства, когда с женщиной и отроком благородного происхождения обращаются хуже, чем с собаками? А он помыкал ими точно так же, как челядью.

— Люди скажут — он был в своем праве. Будь уверен, послушай опытного человека. Правда, сугубо между нами — пусть я считаю, что семью и слуг содержать надо в строгости, этого я никогда не понимал. Ну пей, ну гуляй, ну охоться, на то ты и мужчина… если не брать в счет, что мужчине пристало спать все-таки с женщинами… Я даже могу понять, когда грабят — преумножают богатство, так сказать. Но ведь покойный дурил без всяких границ, без всякой выгоды, и, по-моему, даже без удовольствия. Как по обязанности.

— Быть может, он стремился к совершенству, — сказала Селия.

Советник взглянул на нее с глубочайшим изумлением. Доселе при встречах с ним она не произносила ничего, что выходило бы за рамки благопристойной светской беседы. Она и сейчас не сказала ничего непристойного, однако само вмешательство в беседу мужчин выходило из ряда вон. Но на Селию пронзительный взгляд Луция Груоха не производил такого действия, как на Тимандру.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Оливер.

— Совершенство — вот тайная цель любого поступка, не так ли? Не польза, а совершенство. Художник стремится к совершенству в искусстве, мастеровой, не отдавая себе в этом отчета, — в ремесле, а ваш ландграф стремился достигнуть совершенства во зле.

— Так и до платоновских идей можно дойти…

— Но тени, которые он видел из глубины своей пещеры, смешались и потеряли четкие очертания.

— Жена! — рявкнул советник. — Ты что за отраву на стол подавала, что они хором бредят? Или нет, мы то же самое ели. Тогда не пойму, кто из вас кого с толку сбивает.

— Ничего, дорогой, не пугайся, у нас, у женщин, бывают причуды…

— Нашла слово! У беременных причуды, у ландграфа тоже причуды были, а жена с сыном взяли да начудили… прикончили. И роду теперь конец. Делу венец, прости меня Господи…

Разговор тем не менее имел продолжение дома.

— Тебе не понравилось то, что я сказала о совершенстве.

Это был не вопрос, а утверждение. Оливер постарался смягчить ответ.

— Мне не понравилась тема беседы. Эти несчастные, которым даже не сочувствуют, не говоря уж о том, чтобы попытаться их освободить…

— Мы с тобой могли бы попытаться, — задумчиво произнесла она, глядя в окно, за которым сгущались сумерки. Она часто теперь сидела у окна.

— Ты с ума сошла! Думаешь, я позволю тебе рисковать жизнью ради людей… — «Которых мы не знаем и никогда не видели», — хотел было сказать он и остановился. Год назад жизнь повернулась по той самой причине. Оба поставили на кон жизни ради людей, которых не знали и не видели: Селия ради Лины, Оливер ради нее самой. — Людей, что, возможно, уже не хотят жить, — докончил он.