Стихи последних лет
вернуться

Файнберг Владимир Львович
Шрифт:

Ответ

С мальчишества я избегаю сборищ. ни разу с демонстрацией не шёл. От митингов рокочущего моря становится нехорошо. Таскают кто хоругви, кто – портреты, скандируют, что крикнут им с трибун. Но левых, правых – всех относит в Лету. Политики их видели в гробу. Не здесь дела вершатся мировые. И грохот сборищ – только нужный фон. А люди прут, как стадо. Все такие... Милиция стоит со всех сторон. Вы замечали – к толпам примыкая, своё лицо теряет человек? А жизнь, она короткая такая, такой короткий человечий век…

Таверна Александра

Живу я у «Таверны Александра» – вот неофициальный адрес мой. Матрос, наверно, закричит: «Полундра!», когда он в шесть придёт ко мне домой. С утра пораньше дверь мою отыщут гипертония, ишиас, мигрень, бездетность, две цыганки, просто нищий, а так же все, кому не лень. Сам виноват. Пронёсся слух, что русос и лечит, и ни драхмы не берёт. Кто входит с импотенцией, кто с флюсом. Был псих, скакавший задом наперёд. Миллионер, расталкивая ближних, явился из японского авто. – Имею девять дочек, очень пышных, но только замуж не берёт никто. Я говорю: – Срок не пришёл, наверно… И думаю: «Когда же перерыв?» Напоминает вывеска таверны – мой батюшка был терпелив. К шести часам матрос угрюмый Янис, меня спасая, разгоняет всех. И только на рыбалку мы собрались. как валит снег.

Баллада о пароходном воре

Норд-ост крепчал. Далёк причал. До него ещё ночь пути. Вор пароходный права качал – искал, чего не найти. От качки выводя кренделя, ударяясь о койки в твиндеках, до последнего обирал рубля каждого человека. Каждый пластом лежал на своём месте, вцепившись во что-то. А вору морская болезнь нипочём, одна у него забота: «Золота нет. Бумажник – скелет. Не пассажиры – голь! Хоть этот в добротный пиджак одет. А ну, дай сниму, позволь!» Не мог никто отстоять пальто, фуфайку, портки, кепарь. В две наволки злобно пихал он то, что есть нищеты словарь. Наверх, куда всех не пускают днём, где второй и где первый класс, полез он по трапу за длинным рублём, не удовлетворясь. А судно, то вбок, (спаси меня, Бог!), то вниз швыряло, да так, что из «люкса» через порог вылез, рыдая, толстяк. Пока, обняв, как братка, часы снимал с него вор, тот с помощью кулака грозил на весь коридор. – Знает народ. кто тут плывёт! Знает команда, факт. Остановите пароход! У меня был инфаркт. …Днём, наконец. отдали конец. Был спущен на пристань трап. Пастухом впереди овец вор волочил свой скарб. – Ну-ка, постой. мой дорогой, – сказал я ему. – Алло! Всю ночь, как тень, ходил за тобой… Ищите, где чьё барахло.

Вопль

Мы все умрём. От истины столь пошлой становится не по себе. Живущий между будущим и прошлым, и ты всеобщей подчинён судьбе. И что б ни говорили, ни писали от первых дней до нынешнего дня узнаем точно мы с тобой едва ли зачем тебя, его, меня родили матери и похоронят внуки, чтобы самим потом истлеть в гробу. И к Богу мы протягиваем руки – зачем такую нам избрал судьбу?!

* * *

Я, между прочим, пережил войну. Я помню эту тишину, что после взрыва бомбы оседает... Мать молодая, а уже седая. С ней, наступая на шнурки ботинок, бежишь ребёнком прятаться в метро. Над самой головою – поединок зениток с «юнкерсом». Прожектора во тьме... Уже тогда забрезжило в уме, что я заброшен в сумасшедший дом. …Не говоря уже о том, что пережил потом.

Март на краю Москвы

Свет в глаза до боли резкий. Солнце. Снег. Голубизна. Поле. Дали. Перелески. Скоро сбудется весна. Раньше было. Будет снова. Но сегодня я стою и, не проронив ни слова, вешний воздух жадно пью. За спиною город, люди. Здесь же воля, тишина. Раньше было. Снова будет. Даль слепящая ясна. За спиной трамваев грохот. Скрип и скрежет тормозов. Без людей мне очень плохо. Слышу ваш ревнивый зов. Сердцем к сердцу до конца быть бы в декабре и в мае… Но не как близки сердца в переполненном трамвае.

В аптеке

Век ХХ, опершись о палку XXI века, входит в аптеку походкой старого зека. – Есть лекарство от СПИДа, от коровьего бешенства есть? Если нет, я не выйду. А выйду – заражу всех как есть!

В пустыне

Казалось бы, чего делить, ведь смертен ты, и я, и каждый. Под солнцем трещины земли горючею дышали жаждой. Змеёю вился старый спор. То угасал, то жалил снова. Смертельно жалило в упор в сердцах оброненное слово. Разбиты, опустошены, казалось, всех несчастней в мире, плелись средь мёртвой тишины – мишени в сатанинском тире. Казалось, каждый одинок, и больше нет мостов отныне. И каждый доживёт свой срок в своей исхоженной пустыне. Мы долго шли в земной пыли, уже не злобствуя, не споря. Когда из глобуса земли вдруг выдвинулся глобус моря.