Самиздат.

Связанные с ним события – значительны, серьезны, страшны, грустны, тяжелы, светлы.

Связанные с ним истории – поучительны, любопытны, занимательны, смешны, трогательны, даже сентиментальны порою.Связанные с ним случаи из жизни – из моей жизни, из жизни моих друзей и знакомых, из нашей с вами жизни, феерической и монотонной, трудной и вдохновенной, простой и чудовищно сложной, жизни в своем отечестве и в своем одиночестве, жизни на людях и жизни души, жизни всеобщей, единой, нашего бытия, существования, дыхания, пробуждения, прозябания, процветания, понимания, горения, пения – бесчисленны и многолики.

Все это, в пестроте его и многообразии, с диссонансами и дивной гармонией, с зияющими провалами и воздушными мостами над ними, с романтическими настроениями и жестокими испытаниями, с отчаянным проникновением в дебри неведомого и упрямыми прорывами к истине – дорого для меня, все озарено не просто светом, но сиянием, именно сиянием. Все это встает перед глазами – либо непрерывно сменяющимися кадрами странной, стремительной, пульсирующей какой-то хроники, либо разворачивается во всю вселенскую ширь, внезапно застыв на мгновение, невероятным, выразительнейшим, монументальным, отвергающим стандартную оптику и требующим оптики внутреннего зрения, соединяющей частности в целое, в образ, излучающим и земной и звездный свет фризом, либо сыплется вдруг на бумагу из пригоршни памяти то ли буквами, то ли словами, то ли горстью осенних семян…

Самиздат. Нечто самодостаточное, самостоятельное.

Самопроизводящее, самодвижущееся. Ну-ка, ну-ка.

Самострел? А что! Выстрелы, надо признаться, нередко попадали в цель.

Цель была – зло, в любых его проявлениях.

Самовар?

Вспоминаю дом, где в центре стола прочно стоял слегка помятый, солидный самовар с медалями. Возле самовара высокой растрепанной горкой лежал самиздат, да какой! Хозяйка, очаровательно улыбаясь, разливала чай гостям и оживленно обсуждала с ними «Хронику текущих событий».

Самокат? Выкатившись, возможно, из детства с его вольнолюбием, сам катился, раскатывался самиздат, как и слух о нем, по многим городам и весям.

Самоход? Самиздат сам ходил, где хотел, где считал нужным. И ни стены, ни границы не были помехой. И в изгоях ходил, и в героях.Самиздат. Почти самолет! Лучше бы – ковер-самолет, так сказочнее, праздничнее как-то. На самиздатовском ковре-самолете, зачитавшись, улетал и я, случалось, весьма далеко. Чтение самиздатовской литературы радикально отличалось от чтения книги, изданной типографским способом, разрешенной, прошедшей цензуру. Такое потаенное чтение замечательно было тем, что сам процесс его был острее, что внимание читателя удваивалось, что текст усваивался и осмысливался, как что-то крайне важное – скажем, для продолжения человеческого бытия, что читатель поневоле становился как бы сообщником автора, сообщником распространителей самиздатовской перепечатки, и это отдавало почти детективной остротой ощущений, связано было с некоторым риском, сердце билось учащенно, а душа ликовала: есть, есть правда на земле.

Само-уклад. Так и было. Самиздат определял жизненный уклад.

Само-выход. Разумеется, выход – из тупика, из тоски, из неволи.Само-исход. И это верно. Самиздат повлек за собою исход из страны – и людей, и текстов. Исход – в мир. Тот, что находился за пресловутым железным занавесом. Из вакуума, из замкнутого круга – на простор, на волю. Будь что будет. Главное – вырваться. И вырывались – любыми способами. Такая вот у самиздата оказалась изнанка, подоплека, и сквозь тайную, не сразу различаемую трещинку в ней, как вода, просочилась мысль об исходе, хотя и не у всех, у некоторых, но все же – этих некоторых, увы, оказалось чрезмерно много. Был это исход всего того, накопившегося, тяготившего, прорвавшегося наконец и ринувшегося вперед, того, что лишь косвенное отношение имеет к материальным ценностям, к изменению быта, но имеет прямое отношение к думам людским, к перепадам настроений, к движению их в ограниченном для каждого некими неприятными рамками времени и широко распахнутом за казенной советской дверью земном пространстве.

В нем, в самиздате, – и вынужденный, и закономерный самоанализ: так, осмыслю свои действия, свое состояние, сопоставлю, разберусь в себе самом, приду к таким-то выводам, буду гнуть свою линию и дальше, не собьете меня с пути.

И я сидел когда-то ночами напролет, окруженный ворохами самиздатовских перепечаток. Вчитывался, размышлял. В сотый раз читал собственные тексты. Каковы они – на фоне других? Сомневался, огорчался, а то и уничтожал их. Потом спохватывался, восстанавливал их. Укреплялся в своей правоте. И работал дальше.Когда я в середине шестидесятых подружился с Наташей Горбаневской, она брала у меня стихи и не просто читала их, а перепечатывала. Говорила, что так привыкла, что, перепечатывая сама, она лучше усваивает тексты.

Осенью шестьдесят пятого я закончил книгу «Лето 65» и впервые читал ее Губанову.

Происходило это в знаменитой и спасительной тогда для меня, сызнова предоставленной мне для временного жилья знакомыми еще по Кривому Рогу добрыми людьми, Герасимовыми, комнате на Автозаводской.

Здесь прошлой осенью, по существу, и зарождался СМОГ.

Здесь вели мы с Губановым долгие свои беседы с глазу на глаз – о поэзии и обо всем прочем.

Здесь перебывало немало московского творческого народу – и до сих пор кто-нибудь из них да вспомнит это мое пристанище – окно во всю стену, стол, несколько стульев, два старых топчана, платяной шкаф, складная ширма – вот и вся нехитрая обстановка.

Но что-то в этой комнате было магическое, притягательное, – то, что стягивало сюда людей.

Трудно это выразить.

Наверное, было это, скорее всего, ощущение относительного покоя, отъединенности от городской суеты, – вроде и совсем недалеко от метро, но – осторонь, в глубине пустых и тихих дворов, – и еще, конечно, манила сюда знакомых возможность чувствовать себя здесь совершенно свободно, то есть почти воля, моя независимость от их, московского, семейного, квартирного уклада с неминуемыми для молодости сложностями и всяческими, осаживающими излишнее время, родительскими и соседскими, приемами и мерами воздействия на творчески настроенную молодежь.