– Бардак, – проворчал Белов, – пол-Кавказа проехали, а их никто за такие стекла не наказал.

– Все оплачено, – усмехнулся его напарник. – У нас на постах вопросы решаются быстро – под хруст банкнот.

Наконец удалось обогнать иномарку, и Белов надавил на педаль газа до конца. До места, где намечен захват, оставалось всего километров пятнадцать, а ему еще надо было незаметно для преступников уйти с дороги, притаиться, чтобы потом зайти сзади, когда их остановят.

Через несколько километров он достиг места, которое его устраивало. И поворот на пересеченной местности, за которым преступники не увидят его огней, и поворот к поселку Фрунзе, на который он в принципе мог уйти. За пышными кронами деревьев фар автомобиля все равно бы с трассы видно не было. Белов резко сбросил скорость и нажал на тормоз, машину понесло боком, но он вывернул руль и ловко съехал с дороги. Теперь заднюю скорость – и под мостик через овражек. Все, фары потушены, двигатель заглушен.

Через три минуты из-за поворота выскочил «Фольксваген». Мелькнули фары, и машина ушла за второй поворот. Белов прислушался, затем повернул ключ в замке зажигания. Теперь ему предстояло километров десять проехать без включенных фар. Причем на приличной скорости. «Хорошо еще, что ночь лунная», – подумал сыщик и надавил на педаль газа.

Игнатьев, получив сообщение, что минуты через три преступники будут на месте, с беспокойством смотрел на дорогу. Пересеченная местность не давала возможности увидеть машину заранее, а с перекрыванием проезжей части можно было и опоздать. Наконец за ближайшим холмом небо и кроны деревьев осветились на какое-то время, потом опять стало темно. Ясно, что машина идет с включенным дальним светом, пока нет встречных. Преодолеть последний спуск и последний подъем преступники могли за пару минут, а то и меньше. Времени не оставалось. Игнатьев отдал приказ, и в лесополосе заработали двигатели машин, не включая фар, они стали выползать к обочине. Первым вылезла на асфальт полицейская «девяносто девятая». И сразу же со склона ударили фары, осветив все вокруг.

Водитель «девяносто девятой» уже не ждал команд, а принял решение самостоятельно. И сделал он это вовремя. Когда смотришь на фару, то расстояние до встречной машины определить точно практически невозможно. И он вовремя включил габаритные огни своей машины и сине-белый маячок на крыше. Вторая машина выскочила на асфальт, хрустнув амортизаторами, и встала рядом с первой. Тут же раздался визг тормозов, и «Фольксваген» понесло боком на две перекрывшие ему дорогу машины.

– Выйти из машины, руки держать на виду! – рявкнул в мегафон Игнатьев. – Не делать резких движений, иначе будем стрелять на поражение!

Передние дверцы «Фольксвагена» медленно открылись.

– Всем выйти, руки на капот машины! – еще громче заорал майор.

Наконец показались две фигуры. Одна пониже, в темной короткой куртке, вторая повыше, в светлом костюме. Тот, что был в костюме, прикрыл глаза рукой и закричал капризным начальственным голосом:

– Что тут творится? Кто старший? На каком основании вы это делаете?

Трое оперативников, стоя на одном колене, держали на мушке автоматов машину, Игнатьев опустил на асфальт мегафон и решительно шагнул вперед.

Обыск машины и людей занял всего пару минут. Ни наркотиков, ни оружия в салоне и багажнике не нашли. Могли быть тайники, но это уже дело экспертов. А вот пассажир «Фольксвагена» в светлом костюме приготовил большой сюрприз.

– Вы не имеете права! – орал он с пеной у рта. – Вы что, читать не умеете? У вас в руках мое удостоверение депутата. Я пользуюсь депутатской неприкосновенностью! Я требую, чтобы меня тотчас же отпустили и освободили моего водителя с машиной. Вы ответите за это безобразие по закону!

Игнатьев рискнул задержать депутата на три часа, но потом все же, после безуспешных попыток допросить его, велел отпустить. Что бы там ему ни удалось потом доказать, но с этим типом он влип в неприятности. В восемь утра Белов доложил, что в машине ничего противозаконного не обнаружено. Даже следов.

– Отпечатки пальцев с кузова и из салона все сняли?

– По максимуму, – кивнул сыщик.

– Выписывай постановление. Задержим его на трое суток. Депутат уехал?

– С полчаса назад. Вышел и давай названивать по мобильнику. Думаю, что не только машину вызывал. Наверняка успел нажаловаться.

– Да и хрен с ним! – огрызнулся Игнатьев.

– Хрен-то с ним, – не очень весело улыбнулся Белов, – а вот какие шишки на нас теперь посыпятся… Между прочим, что он делал в этой машине, вот вопрос? По силе давления, которое на нас будут оказывать, мы сразу поймем, на каком уровне прошла утечка информации.

– Щас! – оскалил зубы Игнатьев. – Генерал тебе лично позвонит! Поручат мелкой сошке наизнанку нас вывернуть, вот и утрись.

Допросы Пугачев вел вяло. Большую часть поручал Черемисову, потому что не видел никакого положительного результата. Обязаны были допросить всю смену на ферме, вот и допрашивали. Сейчас перед ним сидела женщина лет пятидесяти, пышнотелая, румяная. Работала она на ферме завхозом, в хозяйстве с первого дня, но отвечала на вопросы скупо и неохотно. И уж совсем не к месту после каждого ответа прикладывала платочек к сухим глазам.

– Борисов предупреждал, что заедет на вашу ферму поздно вечером? – монотонно задавал вопросы Пугачев.

– Может, и предупреждал, – пожала женщина округлыми плечами, – только заведующую. Мое-то дело маленькое, мое дело, чтобы халаты были у всех и чистые, инвентарь в исправности содержался, ремонтировался вовремя, на складе порядок был.

– Во сколько уехал с фермы Величко?

– Не знаю. Я уже домой ушла к тому времени, а Василич еще починкой занимался. Как закончил, так и уехал.

– В тот день он говорил что-нибудь о Борисове? Что с просьбой обратиться хочет или по иной причине упоминал Борисова?

– Да не было вроде таких разговоров…

Отвечала женщина охотно, но все ее ответы укладывались, если составить краткое резюме допроса, буквально в несколько фраз: «Ничего не знаю, ничего не видела, ничего не слышала». «Ну и хрен с вами, – недовольно подумал Пугачев, – не хотите, и не больно надо. Вам жить, вам на вашей совести все это останется. Если она у вас есть. – И тут же снова накатило на него это новое непонятно откуда выплывшее состояние. – У них совесть! А у меня самого совесть есть? Мне начальство почти открытым текстом намекнуло, что «глухарь» это чистейший. Что убийство совершено по заказу, что доказательств не соберем, а сам киллер уже за пару тысяч километров отсюда. И чтобы я не беспокоился, шепнули, что лишнее нераскрытое преступление никак не отразится на поощрениях в связи со скорым почетным уходом на пенсию. И вот я сижу и поплевываю. И Борисов для меня ничто, и заказчик для меня ничто. Сытая жизнь, достойная пенсия, а остальное ерунда».

Что-то шевельнулось глубоко в душе, раздражающее, нарушающее покой А вот взять и назло всем раскрыть это убийство, припереть к стене тех, кто стоит за этим делом! Что, не ожидали? «Можно, – подумал Пугачев, отгоняя эту неудобную мысль, – только не прижмешь их. Вовремя почувствуют, что у меня доказательства есть, и вмешаются. А потом? Потом или дело отдадут другому, кому в голову дурные мысли не приходят, или мне оставят, но внушение сделают. А может, вот так же найдут под утро на улице с простреленной башкой, и другой следователь будет сидеть и мучиться. Мысль дурную будет отгонять, что вот возьмет и всем назло раскроет убийство, припрет к стене злодеев».

Следующей в списке людей, которых следовало допросить, у Пугачева стояла Оксана Селиванова. Местная девушка, работавшая в доме Борисовых поварихой. То, что бизнесмен, судя по всему, с удовольствием давал работу своим односельчанам, Пугачев уже понял. Понял он и то, что Борисова все его окружение побаивалось, но любило. Придирчив был, это точно. Однако если человек работал добросовестно, с полной самоотдачей, то средств на его поощрение Борисов не жалел. Очень силен был командный дух, который смог поднять прирожденный лидер. Но вот нашелся кто-то, решивший все это сломать. Или под себя подмять, или конкурента раздавить.

Пугачев опять с раздражением попытался отогнать от себя мысли, которые не имели для него никакого значения. Начальство дало понять вполне определенно – дело пополнить всеми необходимыми составляющими, оформить в соответствии с существующими требованиями и ни о чем не беспокоиться. А он сидит тут и гипотезы строит!

Оксана была коренной и типичной казачкой. На вопросы отвечала бойко, эмоционально и все пыталась допытаться у самого следователя о том, кто же это посмел такое совершить, какие у него-то мысли на этот счет есть в голове.

– Слышала ли ты в доме разговоры, ну, скажем, с женой, по телефону, из которых поняла бы, что Борисову кто-то угрожал, что у него появились какие-то неразрешимые проблемы? – Пугачев специально ставил вопросы в такой форме, чтобы поменьше писать. Любой обыватель при такой постановке, когда фактически каждый вопрос содержит два или три других, запутается, пропустит что-то важное, включая и сам вопрос.

– Да и не говорил он в доме никогда о делах! – горячо заверила следователя Оксана и тут же, наклонившись к столу, спросила: – А что, Андрея Ивановича кто-то ограбить хотел, да?

– Пока следствием ничего еще не установлено, – попытался Пугачев отделаться дежурной фразой.

– Да чего устанавливать, когда половина станицы говорит, что это «черепановские»! Они тут себя хозяевами чувствуют, им все нипочем. Они чужих-то и не пустят. Ясное дело, что Андрей Иванович с ними чего-то не поделил.

– Вы это бросьте, Селиванова, – перешел Пугачев на официальный тон. – Не надо домыслами заниматься и слухи распускать. Следствие разберется.

– Да уж, разберется, – ехидно бросила Оксана. – Много это ваше следствие разобралось!

Пугачева эта сказанная без всякого умысла фраза кольнула в самое сердце. Ведь девка-то сгоряча брякнула, просто из жалости к погибшему хозяину. И что же это я такой чувствительный стал? В самом деле старею, что ли?

Роман Белозерцев лежал, блаженно раскинувшись на подушках своей новой роскошной двуспальной кровати. Сегодняшним поводом для того, чтобы затащить Наташку в постель, была именно эта кровать, которую он ее привез посмотреть. Высокая спинка из натурального дерева, тонкая резьба в викторианском стиле. Роман отвалил за это чудо тридцать восемь тысяч и ждал выполнения заказа почти два месяца.

Вообще-то это была игра, он понимал, но менять ничего не хотел. Игра его устраивала, она добавляла остроты ощущений, новизны, каждый секс был как в первый раз. Когда Наталья Садовская появилась у Романа в офисе в качестве начальника коммерческого отдела, он сразу задался целью уложить ее в постель. Эта молодая двадцатичетырехлетняя женщина стала его сразу возбуждать. Упругое тело, затянутое в деловой костюм, пара расстегнутых пуговиц блузки, стройные, чуть полноватые в бедрах ноги в блестящих колготках. Когда она сидела, от ее бедер, наполовину прикрытых юбкой, Роман не мог оторвать взгляда. А уж если она сидела, а он стоял, то нежная кожа ее грудей, которые виднелись в вырезе блузки, сводила его с ума так, что перехватывало горло.

И тем не менее впервые у них это случилось едва ли не год спустя после ее прихода на работу в фирму Белозерцева. Что-то такое было в Наталье Васильевне Садовской, что не позволяло сразу зажимать ее в кабинете или тискать во время медленного танца по пьянке на корпоративной вечеринке. Как-то в чисто мужском разговоре Роман охарактеризовал ее просто – она не девка, она баба еще та. В его понимании таких не хватают, а потом выгоняют, если они сопротивляются. Таких обхаживают и добиваются.

И он стал обхаживать Наталью, оказывать знаки внимания, демонстрировать свое особое отношение. Сначала он сделал ее своим заместителем по коммерческим вопросам. И даже обрадовался тому, что появилась у него такая возможность. Она оказалась толковым специалистом, хорошим организатором. Быстро разобралась в проблемах его бизнеса и взвалила на себя львиную долю его работы.

А потом это случилось впервые. Новогодний корпоративный праздник, танцы, конкурсы, обилие шампанского. Затем Роман предложил Наташе подбросить ее до дома на машине, зашел на чашку вечернего чая. С удивлением и радостью узнал, что у Натальи Васильевны есть четырехлетний сын и что сейчас он ночует у бабушки. А потом Роман не выдержал. Он привлек ее к себе так, как это делал во время танца там, в арендованном кафе. Но только теперь его руки были смелее, губы сразу впились в ее шею.

Роман прижал девушку к себе, чувствуя всем телом ее тело. Ему было уже мало прижимать ее за талию, гладить спину, его пятерня спустилась ниже, провела по упругой ягодице и сжала ее с силой и страстью. Наталья охнула и обмякла. Он тут же одурел, поняв, что она возбуждается, и со стоном принялся елозить мокрыми губами по ее шее и груди. Девушка тоже стонала и упиралась ладошками в его плечи. То отталкивая его, то привлекая к себе, Наталья горячо шептала ту чушь, которая вместо того, чтобы останавливать мужчину, наоборот, будила в нем животные инстинкты.

– Что вы делаете… не надо, прошу вас… перестаньте, я же с ума схожу… о, какие у вас руки… жадные… перестаньте, что вы… как мы завтра будем в глаза друг другу глядеть…

В попытке расстегнуть ее блузку Роман оторвал две пуговицы. Он буквально содрал с нее жакет и зарылся лицом в нежные груди. Руки уже не слушались ни его, ни ее. Они уже тискали и мяли ее тело под блузкой, проникли под ее юбку, стаскивали вниз колготки. И тут же на кухонном столе он ею и овладел в первый раз.

И все закончилось очень странно. Она и не рассердилась, и не кинулась ему на шею, как это обычно делают женщины после первой близости. Наталья все повернула так, как будто случился досадный казус, о котором лучше не вспоминать. И Роман послушно ушел, что было не в его обыкновении. И следующий рабочий день он начал с того, что вызвал к себе Садовскую, запер дверь и кинулся с объятиями и поцелуями. И был ошарашен тем, что она смутилась, стала сопротивляться, почти подняла шум. Роман так и не понял, помнит ли Наталья, что было вчера после корпоратива, сожалеет ли об этом. В неведении он провел почти месяц, она упорно обращалась к нему на «вы» и по имени-отчеству.

И только спустя пару месяцев все повторилось примерно по той же схеме, что и в первый раз. И только спустя полгода Роман понял, что это игра, и он принял ее условия. А они были простыми. Он придумывал необычную ситуацию, при которой Наталья приглашала его к себе или заходила к нему домой. Или они оставались одни в офисе. И обязательно должны были раскрепоститься алкоголем (якобы это после алкоголя она становится такой неуправляемой). И обязательно Роман должен начать приставать неожиданно, чтобы она не отказала ему, и обязательно он должен начать с известных ему (продемонстрированных ею для него) эрогенных зон. И она якобы теряла голову и отдавалась ему. Но обязательно она даже во время прелюдии и самого полового акта обращалась к шефу на «вы» и по имени-отчеству. Это добавляло особого шарма в их игру.

Правда, окончание этих игр постепенно изменилось. Она не убегала, стыдливо опустив глаза в духе «как вам не стыдно, что вы такое со мной сделали, воспользовавшись беспомощным состоянием девушки». Теперь оно было более степенным, хотя не обходилось без укоризненных взглядов в духе «ну вы даете, опять затащили меня в постель». И никаких обязательств, никаких обсуждений случившегося и будущего отношений. Каждый раз после секса Роман не был уверен, что близость состоится.

Наталья наконец перестала дышать тяжело, молча поднялась и набросила на плечи его халат. Роман усмехнулся, вспомнив, что примерно так же это выглядит и в ее квартире. Она тоже встает и накидывает халат. Кстати, при идеальном порядке в ее квартире, что делал ее халат на кресле возле ее кровати каждый раз, когда Роман должен был неожиданно к ней прийти?

Так же молча девушка подхватила свою сумочку и ушла в ванную. Роман еще некоторое время понежился без всяких мыслей, а потом они вернулись к телу Натальи. Все-таки интересно, что она по поводу всего этого думает? Жениться на ней Роман не собирался… вроде бы. А остальное у него и так было. Другое дело, что не очень часто. Но если настоять и сделать секс с Натальей таким частым, как ему хочется, то можно разрушить очарование встреч и превратить обалденную эротическую игру в обыденный секс.

– Роман Павлович, я освободила ванную, – послышался голос Натальи. – Я сейчас кофе приготовлю. Приходите потом на кухню.

Роман рывком встал с кровати. Так, халат на Наталье. Ладно, он натянул брюки прямо на голое тело, схватил рубашку и трусы и отправился в ванную. Попыток подойти, обнять и поцеловать женщину он уже давно не делал. Сейчас она шарахнется от него, как от насильника. Тоже элемент игры. Не поймешь этих женщин.