— Тонечка, ты бы могла немного помолчать?

— Конечно, Верочка… Знаешь, это у меня с детства. Я и сама не знаю, как у меня все тут же срывается с языка. Просто ужасно… Это хороший гриб?

— Хороший… Выбрось подальше.

— Ты заметила, Верочка, Вадим Сергеевич после Москвы стал какой-то не такой. Раньше и поговорит, и пошутит, а теперь здрасьте-досвиданья, и все.

— Нет, не заметила.

— А я заметила, — вздохнула Тоня, — вот и сегодня всю дорогу молчал…

И все-таки Вере Николаевне повезло: Тоню окликнула и забрала с собою Мария Александровна. Выяснив, что Тоня совершенно не разбирается в грибах, Мария Александровна уже не отпускала ее от себя.

Вера Николаевна никогда прежде не бывала в тайге и не знала ее. Теперь же, одиноко шагая между вековыми деревьями по мягкому пружинящему вод ногами желто-зеленому мху, Вера Николаевна впервые поразилась мощи и величию этого края. Нет, она не боялась сейчас, а просто было у нее такое ощущение, что так вот можно идти и день, и два, и неделю, и никогда не кончится это царство седых великанов, этот мягко-зеленый полусумрак, осторожное потрескивание, неожиданный всплеск чьих-то невидимых крыльев. В одном месте, наткнувшись на поваленную ветром лиственницу, Вера Николаевна присела и долго слушала удивительной глубины тишину. И здесь, среди тайги, Вере Николаевне показалось, что время замерло, она вырвалась из заколдованного круга и жизнь впереди бесконечна. Это длилось только мгновение, но и мгновения хватило, чтобы поверить в возможность счастья. Огромного, как эта тайга, безмерного, как остановившееся на миг время. Так хотелось верить… Так хотелось жить…

На обратном пути Вере Николаевне повстречался Бездомцев. Вернее, вначале она увидела сизоватый дымок, тонко струящийся между стволами, а потом и Бездомцева, одиноко сидящего у костра. Что-то такое было в его позе, одиночестве, маленьком костерке среди непомерно огромной тайги, что заставило Веру Николаевну невольно сдержать шаг и пожалеть Бездомцева почти материнской жалостью. Краем уха она слышала, что он практикует дома, зарабатывает хорошие деньги, проворачивает какие-то махинации с золотом, но сейчас ей не хотелось в это верить. Вечно готовый вспылить, наговорить самые ужасные глупости, он казался Вере Николаевне составленным из треугольников или что-нибудь в этом роде. У него было длинное узкое лицо, острые плечи и чрезвычайно разболтанная походка, и всегда у него что-нибудь торчало углом: локоть, колено, лопатка под нейлоновой рубашкой.

Заметив Веру Николаевну, Бездомцев вскочил и обрадованно пригласил:

— К нашему шалашу, Вера Николаевна.

— А вы разве не один? — она встревоженно огляделась.

— Это так говорят, — улыбнулся Бездомцев, — во множественном числе. А вам везет — полнехонькая корзина.

— Зато у вас, я смотрю, полнейшее невезение, — Вера Николаевна присела к огню, чувствуя необыкновенно домашний, удивительно близкий и понятный уют от легонько всхлипывающего костерка.

— Ну что вы, Вера Николаевна, — Бездомцев присел напротив и закурил, — день у меня сегодня бесподобно везучий… Вначале, волею коллектива, я попал в тайгу, это ли не везение? С тайгой у меня, Вера Николаевна, мно-огое связано. Вы даже и представить не можете, как много… А потом вдруг приходите вы, с корзиной, в платочке, совсем не похожая на ту, что едва здоровается со мною в ординаторской! — Бездомцев опять улыбнулся и пристально посмотрел в глаза Вере Николаевне. — Это ли не везение? Так что мы с вами равны.

— А что у вас связано с тайгой? — полюбопытствовала Вера Николаевна, сделав вид, что не слышала о корзине, платочке и ординаторской.

— С тайгой? — Бездомцев задумался. — Многое… Я ведь в детдоме воспитывался, Вера Николаевна, сирота… казанская. А из детдомов в ту пору принято было убегать. Вот я и бегал. По месяцу в тайге прятался. Вот эти грибы, — он кивнул на корзину, — сырыми едал… Но это разговор невеселый, Вера Николаевна, скучный разговор, А мне бы не хотелось, чтобы эту нашу встречу вы вспоминали со скукой… Но и веселить, увы, не умею.

— И не надо, — тихо и серьезно попросила Вера Николаевна. — Здесь и так очень хорошо.

И в самом деле здесь было хорошо, очень хорошо, неповторимо хорошо. Возможно, чтобы это понять, Вере Николаевне нужна была именно эта минута среди тысяч и тысяч других, именно эта и никакая другая, чтобы ей стало вот так хорошо, уютно и покойно у маленького костра среди большой тайги. Случись другая минута, и, как знать, пришли бы другие мысли, чего-то вдруг недостало или мешало бы что-нибудь, тонкий свист комара, например, Бездомцев… А сейчас — нет. И мысли были… О южном городке, пляже и коротких кострах, которые разводили из оставленных на пляже газет. Именно у такого костра и нашел ее Палашников… Да, для этого тоже нужна была своя минута, именно та, в которую он подошел к ней и спросил… Неважно, о чем он тогда спросил, гораздо важнее — как спросил и как она услышала…

— Вы красивая, Вера Николаевна, — неожиданно сказал Бездомцев. — Вам, наверное, часто об этом говорят?

Вера Николаевна с усилием оторвала взгляд от костра и с удивлением посмотрела на Бездомцева.

— Спасибо… Но я не люблю таких комплиментов.

— И Красильников, наверное, уже сказал, — как бы разговаривая с самим собой, задумчиво произнес Бездомцев. — Наверняка — сказал… Вы не любите мужа, Вера Николаевна…

Она поразилась не словам, нет, а тому удовольствию, с каким Бездомцев выговорил их. Он словно бы наслаждался этими словами, их смыслом и потому почти весел был. Зачем-то ему надо было, чтобы она не любила мужа.