Я чувствовал, как он стоит на порожке душа прямо за моим креслом — заглядывает, дома ли Стрэдлейтер. Стрэдлейтера он терпеть не может и в комнату никогда не заходит, если тот дома. Он, нафиг, вообще никого терпеть не может.

Вот он соступил с порожка и вошел в комнату.

— Здорово, — говорит. Он это всегда говорит так, точно ему неслабо скучно или он неслабо устал. Не дай боже подумаешь, будто он к тебе в гости зашел или как-то. Уж лучше пускай думают, что он заглянул по ошибке, ёксель-моксель. — Здорово, — говорит, но я от книжки даже не оторвался. С таким, как Экли, от книжки оторвешься — и капец. Тебе по-любому капец, но хоть не так быстро.

Он давай по комнате мотыляться — очень медленно и всяко — разно, он вечно так делает, берет вещи со стола и шифоньерки. Всегда берет твои вещи и ну разглядывать. Ух как он иногда на нервы действует.

— Как сражнулись? — спрашивает. Ему просто хотелось, чтоб я бросил читать, раз видит, что мне зашибись. На фехтование ему надристать. — Мы выиграли или как?

— Никто не выиграл, — говорю я. Но не отрываясь от книжки.

— Чего? — говорит. Он вечно заставляет повторять ему все дважды.

— Никто не выиграл, — говорю. А сам косяка даванул, как он у меня по шифоньерке шарится. Он как раз пялился на фотку той девчонки, с которой я в Нью-Йорке ходил, Сэлли Хейз. Как я фотку, нафиг, себе завел, он ее, наверно, уже пять тыщ раз брал и пялился. И, закончив, всегда не туда ставил. Это он спецом. Точняк.

— Ни ктоне выиграл? — говорит. — Это как?

— Я, нафиг, рапиры и все дела в метро забыл. — Я на него по-прежнему не смотрел.

— В метро, елки-палки! Ты их потерял, то есть?

— Мы сели не в то метро. Надо было вставать все время, по карте, нафиг, смотреть на стенке.

Он подошел и загородил мне весь свет.

— Эй, — говорю, — ты пришел, и я одну фразу уже двадцать раз читаю.

Любой, кроме Экли, намек бы понял. А он — дулю там.

— И чего, тебя за них платить заставят? — говорит.

— Фиг знает, да и надристать. Сынок, ты бы селили как-то, что ли? Ты мне, нафиг, свет загораживаешь. — Ему не нравится, если его зовут «сынком». Он мне всегда трындел, что сынок тут, нафиг, я, потому что мне шестнадцать, а ему восемнадцать. Он просто с цепи срывался, когда я звал его «сынком».

Он не сдвинулся. Вот точняктакие и не отходят от света, когда попросишь. Он, конечно, отойдет, но не сразу, не когда просишь.

— Ты чего это читаешь? — говорит.

— Книжку, нафиг.

Он ее пихнул, чтоб посмотреть название.

— Хорошая? — спрашивает.

— Та фраза, которую я читаю, — просто зашибись. — Я тоже бываю язва будь здоров, когда стих найдет. Только он ни шиша не понял. Опять начал по комнате шибаться, вещи брать — и мои, и Стрэдлейтера. Наконец я книгу на пол отложил. С такими, как Экли, ни фига не почитаешь. Невозможно.

Я по креслу вниз немножко сполз и гляжу, как Экли у меня устраивается. Я вроде как утомился от поездки в Нью-Йорк и всяко-разно, зевать начал. Потом стал немножко валять дурака. Иногда я нормально так валяю дурака — ну, чтоб ничего не доставало. Я вот чего — я передвинул этот козырек у кепаря вперед и натянул на самые глаза. Так мне, нафиг, ни шиша видно не стало.

— По-моему, я слепну, — говорю, так сипло-сипло. — Миленькая мамочка, здесь все так темно.

— Во чеканутый. Ей-богу, — говорит Экли.

— Миленькая мамочка, дай руку.Ну что, тебе рукутрудно дать?

— Елки-палки, дитя малое.

Я начал шариться перед собой, будто ослеп, только ни вставал, ничего. И талдычу:

— Миленькая мамочка, ну что, тебе рукумне трудно дать?

Само собой, я просто дурака валял. Мне такое иногда зашибись. А потом — этого Экли такое достает, как я не знаю что. От него во мне всегда садист такой просыпается. Я его вполне себе часто садирую. Но тут я в конце концов бросил. Сдвинул козырек опять на затылок и расслабился.

— Это чье? — спрашивает Экли. И показывает мне наколенник соседа. Этот тип любую хрень подбирает. Даже бандаж или как-то. Я сказал, что Стрэдлейтера. И Экли кинул его на кровать Стрэдлейтеру. Взял с его шифоньерки, поэтому кинул на кровать.

Затем подошел и сел на ручку Стрэдлейтерова кресла. В самокресло он никогда не садится. Только на ручку.

— Ты где эту хрень надыбал? — И на кепарь показывает.