Он улыбнулся и даже слегка усмехнулся.

– Вы прямо волхв, – сказал он. – Конечно, деньги мне не помешают. Проходите.

Второй раз в моей жизни меня уподобили волхву из Священного Писания, и сравнение мне понравилось.

Я вошел в дом, который при всем желании нельзя было назвать роскошным. Боттичелли взял лампу из рук другого мужчины. Я двинулся следом за ним и, пройдя через боковую дверь, оказался в мастерской. Художник поставил лампу на стол, где лежали кисти, краски и тряпки.

Я не мог отвести от него взгляд. Этот ничем не примечательный с виду человек написал великие картины в Сикстинской капелле.

Сандро, как он называл себя, выкрутил фитиль – и помещение залил яркий свет. Он указал налево, я повернулся и решил, что теряю рассудок.

Стена была затянута огромным холстом, и хотя я настроился увидеть религиозную при всей своей чувственности картину, передо мной возникло нечто совершенно иное. Я окончательно утратил дар речи.

Как я уже отметил, картина была невероятных размеров и изображала нескольких персонажей, но в то время как сюжет римских фресок поставил меня в тупик, тема этого полотна оказалась весьма знакомой.

Здесь не было ни святых, ни ангелов, ни Христа, ни пророков.

Передо мной во всей своей красе блистала обнаженная богиня Венера, ступающая ногами по морской раковине; золотые волосы ее развевал слабый бриз, мечтательный взгляд излучал спокойствие; поодаль располагались верные слуги – бог Зефир, выдувавший ветер, направлявший Венеру на сушу, и нимфа, приветствовавшая ее на берегу, прекрасная, как сама богиня.

Затаив дыхание, я закрыл глаза руками, а потом быстро убрал ладони. Но картина никуда не исчезла.

Сандро Боттичелли издал легкий нетерпеливый вздох. Как, во имя богов, выразить ему свое восхищение? Как найти слова, чтобы объяснить, насколько выдающийся у него дар?

Я услышал его голос, тихий и покорный:

– Если вы собираетесь сказать, что картина безнравственна и возмутительна, знайте, что я слышал это уже тысячи раз. Хотите, я верну вам золото?

Я обернулся, опустился на колени, взял его руки в свои и расцеловал их так крепко, как только осмелился. Потом медленно поднялся на ноги, словно старик, и отступил назад, чтобы полнее насладиться полотном, и снова принялся рассматривать совершенную фигуру Венеры, прикрывавшей свою сокровенную тайну локонами густых волос, нимфу в пышных одеяниях, простершую руки навстречу богине, бога Зефира. Память моя навечно запечатлела каждую мелочь, каждую подробность, каждую деталь.

– Как вам это удалось? – спросил я. – Разве возможно написать такую картину, столько лет потратив на Христа и Святую Деву?

Тихий безропотный человек усмехнулся.

– Это все мой покровитель, – пояснил Сандро. – Я не силен в латыни. Им пришлось читать мне вслух. Что велели, то я и написал. – Он замолчал. На его лице отразилось беспокойство. – Думаете, это греховная картина?

– Разумеется, нет, – отозвался я. – Вас интересует мое мнение? Я считаю, что это чудо из чудес. Странно, что вы спрашиваете. – Я посмотрел на картину. – Это же богиня. Значит, ее изображение священно. В свое время ее боготворили миллионы и многие люди посвящали ей себя без остатка.

– Ну да, это правда, – мягко ответил он, – но она языческая богиня, и далеко не все согласны с теми, кто считает ее покровительницей брака. Мне говорят, что картина греховна, что ее нужно бросить.

Боттичелли тяжко вздохнул. Ему хотелось продолжить, но я чувствовал, что он слишком устал от споров.

– Не слушайте никого! – порывисто воскликнул я. – Картина обладает такой чистотой, какую я практически не встречал в искусстве. Взгляните на лицо, каким вы его нарисовали! Она едва родилась, но уже исполнена величия. Женщина, но вместе с тем – богиня. Не думайте о грехе, продолжайте работать! Картина дышит жизнью, она красноречива, выразительна! Выбросьте из головы мысли о грехе.

Сандро молчал, и я, видя, что он размышляет, попробовал прочесть его мысли. В хаотичном потоке раздумий я нащупал чувство вины.

Как художник, Боттичелли полностью зависел от тех, кто давал ему заказы, но благодаря особенностям его картин, прославленных на всю Италию, ему удалось возвыситься. Нигде его таланты не реализовались с такой полнотой, как в этом полотне, он это сознавал, но облечь в слова не мог. Он старательно соображал, как рассказать мне о своем мастерстве и оригинальности, но был не силен в ораторстве. Я не стал настаивать.

– Я не так владею словами, как вы, – бесхитростно сказал он. – Вы действительно считаете, что картина не греховна?

– Да, и я объяснил почему. Если люди будут говорить иначе, знайте, что они лгут. – Я всячески подчеркивал эту мысль. – Вглядитесь в лицо богини. Она сама невинность! Больше ни о чем не думайте.

Он явно терзался, и я вдруг ощутил, насколько он хрупок, невзирая на огромный талант и на мощную созидательную энергию. Вспышки его творчества легко могли растоптать досужие критики. Но он каким-то образом продолжал работать изо дня в день, создавая лучшее, что мог сотворить.