Этот народ тоже ошибся, думал Иван.

Смертью нельзя повелевать, так же как нельзя приказать солнцу погаснуть.

Он остановился, поднял глаза на солнце и заорал что-то дико и хрипло, невнятно, но повелевающе.

И так же хрипло засмеялся.

Смерть надо любить, так же как солнце, дождь или ветер.

Смерти надо помогать, а не торопить, не заставлять ее делать то, что она не хочет или не может сделать.

Они не знали этого, – подумал он о тех, кого убил час назад, – и поэтому умерли.

Я это знал, и поэтому они не смогли меня убить.

Я победил этот народ, подумал он.

И люди, живущие в долине, перестали его интересовать.

...Он прошел мимо долины, даже не вспомнив о ней, когда тропа под его ногами повернула вправо, а он шагнул прямо, к виднеющейся впереди автомобильной дороге.

Иван не знал толком, в какой именно точке Чечни он находится, понимал только, что где-то на юге.

Сзади, где-то за горами, должна быть Грузия, справа – Дагестан. Впереди – Россия, Ставрополье... Что там слева, он просто не помнил.

Выйдя на дорогу, Иван пошел влево, поскольку справа было селение в долине, которое Ивана не интересовало.

Куда он идет, Иван не знал и не думал об этом. Он шел к западу, хотя цель его была на севере, но и цели этой он не знал, двигаясь инстинктивно.

Через полчаса он наткнулся на обгоревшие «Жигули» стоявшие поперек дороги.

Над рулем склонилась какая-то темная масса, в которой можно было угадать водителя.

Метров в десяти от еще коптящей машины лежал полураздетый труп. Сапоги и одежду с него содрали, оставив только галифе офицерского покроя.

Иван остановился над ним.

– Стой, – услышал он сзади тихий, но явно взволнованный голос. – Иди с дороги в кусты.

Иван пошел с обочины на голос.

– Стой, – услышал он опять. – теперь налево и вон в тот орешник.

Повернувшись в кустах лещины, он увидел сзади себя молоденького лейтенанта с направленным на него «Макаровым».

– Фу, бля, – русский, – облегченно выдохнул тот, увидев иваново лицо. – Ты кто такой? Куда идешь? Как зовут? Садись, блять, что стоишь!

– Иван, – хрипло ответил Иван одним словом на все вопросы.

– Че голый такой? Из плена, что ль идешь?

Иван помолчал.

– Ты чего тут сидишь? – так и не ответив на вопрос лейтенанта, спросил он.

– Машину, бля, расстреляли. Санька убили. Видел Санька на дороге? Убили Санька. Водилу тоже. Я, бля, еле выскочить успел... Ну, ничего. Мы еще вернемся. Там, впереди, станица, бля... Я их, блять, черножопых...

Лейтенант скрипнул зубами.

– За нами «Урал» шел, со взводом. Где ж они, суки, застряли? Мы и вырвались-то всего чуть-чуть...

Иван сидел молча.

– Слушай, чем это, бля, от тебя воняет? Обосрался что ль?

Лейтенант хохотнул.

– Не сри, брат. Мы их кровушки еще попьем...

Иван сидел молча, не чувствуя ни обиды, ни раздражения, только невыносимую скуку неосознанного существования, которой несло от этого сидящего перед ним пушечного мяса.

– Щас наши подъедут. Пушку мы тебе найдем. Отомстим, бля. За Санька. За тебя.

– Не понось, – ответил Иван. – Я эту войну закончил.

Лейтенантик напрягся.

Иван взглянул на него и тут впервые увидел в его глазах тот блеск, который потом часто видел в глазах людей за секунды до их смерти.

– Ты что же, сука... А за Санька?

Глаза лейтенанта побелели. Он поднял свой ПМ и вновь наставил его на Ивана.

Иван уже знал, что будет дальше. Сейчас он, Иван, ответит этому лейтенанту. А потом тот будет нажимать на курок. И это движение его сгибающегося пальца будет длиться долго, бесконечно долго. И в эти остановленные, растянутые мгновения близости смерти, Иван, млея и наполняясь восторгом от ее близости, сделает три движения, после которых заберет жизнь этого человека.

– Бросил ты Санька, – сказал Иван. – И дрищешь сейчас своим страхом. Ты мертвый солдат. Падаль.

Произнося эти слова, Иван ждал, когда указательный палец правой руки лейтенанта начнет движение, и время остановится.

Это только лейтенанту в его неведении ритма смерти казалось, что он сейчас просто нажмет на курок и застрелит этого вонючего дезертира. И будет дальше ждать свой взвод, предвкушая, как его автоматчики ворвутся в станицу, и будут крошить чеченцев в капусту, мстя за Санька, за его, – лейтенанта, их командира, – страх, за его унижение перед самим собой.