Не было, пожалуй, такого дальнего укрепления, где не находился бы большой или малый гарнизон стрельцов…

Бердыш из-за его красивой формы стал не только боевым, но и парадным оружием.

Принимали ли иноземных послов – на всем пути их во дворец выстраивали стрельцов. Стрельцы красовались в ярких кафтанах и шапках – красных, желтых, лазоревых (у каждого полка был свой цвет), картинно опираясь на бердыши. По улицам города время от времени проходили стрелецкие караулы, мерно позванивая колечками, которые для этого специально вставлялись в отверстия, просверленные по нижнему краю бердышей сначала только для облегчения веса. Сама плоскость топора зачастую бывала покрыта затейливым узором – листьями, травами, изображениями чудовищ – «химер».

Были бердыши и с надписями.

В Историческом музее хранится один бердыш, на обухе которого вырезана надпись: «СОЛОВКИ». Трудно сказать, означает ли это, что бердыш сделан в Соловецком монастыре или что он принадлежит гарнизону этой первоклассной крепости, мощные стены и башни которой охраняли северный рубеж Русской земли.

Возможно и то и другое.

Но особенно интересная надпись есть на одном бердыше, хранящемся в музее города Шадринска. На плоскости топора выгравировано:

Почти что стихи.

Хорошее пожелание! И, видно, как раз к месту!

В XVI веке Шадринск еще не был городом. Это была слобода и крепость на далекой окраине – на реке Исети в Зауралье. Совсем близко начиналась Сибирь с ее беспокойным, частью монголо-татарским, частью покоренным ханами населением. Освоение сибирских земель шло после первых успехов Ермака не очень быстро и не очень гладко. Кругом плодородные земли, заливные луга, в лесах зверья видимо-невидимо! Но пользоваться всем этим богатством, обрабатывать эту целину можно было лишь под постоянной надежной охраной. Жизнь в слободе, окруженной не слишком-то дружественным населением, совсем не была беззаботной. Тут действительно надо было все время смотреть, иногда приходилось и рубить, и спасаться в крепостце, и особенно опасно было проспать.

Не так ли бывало зачастую и на других окраинах Русского государства в самые разные времена? Вспомните песню, написанную А. С. Пушкиным лет на двести с лишним позднее:

Видите, призыв тот же самый, хотя и обращен к казаку, вооруженному пикой, а не к стрельцу, вооруженному бердышом.

Что нам известно о судьбе шадринского бердыша?

Почти ничего. Мы только можем предполагать, что вряд ли он был изготовлен здесь, в Шадриной слободе, да и вообще на Урале. Стрелецкое оружие делали тогда, главным образом, в крупных городах центральных русских областей: в Москве, в Великом Новгороде, в Туле и других. Но бывало и так, что заказ на какое-нибудь определенное оружие давали одному из крупных монастырей, во владениях которого были мастера-оружейники. В этих случаях из Москвы посылали образцы и строгий наказ точно их придерживаться. Так, в один крупный вологодский монастырь писали: «…а велено топорки и бердыши делать с образцов ни больше, ни меньше, весом бы были таковые же, а делать в железе и в укладе (так называли тогда сталь) добром, а те топорки насадить на доброе топорище мерою два аршина, а бердыши насадить на дерево ж, как ведется, и на концах тупых у бердышей сделать маленькие копейца, чтоб можно в землю воткнуть».

Уже из этих строк видно, что в качестве образца в монастырь прислали не целые бердыши, а только сам полулунный топор без древка и втока. А что требовали точного соблюдения веса бердыша, так всякому, кто бывал в походе, понятно почему: лишний вес всегда бойцу вредит.

Так или иначе, но наш бердыш, судя по надписи, ковали уже с расчетом послать в какой-то гарнизон, где нужно и смотреть, и рубить, и, конечно же, не проспать.

И вот он очутился на далеком Урале, где честно нес свою службу, может быть, лет двести, когда и стрельцов-то уже давно не стало. Ведь еще во времена Гоголя на вооружении полицейских-будочников были алебарды, а мы уж говорили, что бердыш и алебарда до того были схожи, что в девятнадцатом-то веке их особенно не различали. Нет ничего невозможного в том, что кому-нибудь из стражей порядка достался старинный бердыш с выгравированным на нем призывом смотреть и не проспать.

Одна из улиц в центре Москвы называется Пушечной.

Круто спускается она вниз от Лубянской площади к Неглинному проезду.

Если бы мы могли с помощью какой-либо «машины времени» перенестись без малого на пятьсот лет назад, то увидели бы здесь разбросанные на крутом берегу реки Неглинной, медленно несущей свои воды к Кремлю, небольшие домики. По берегу вниз идет улица, поворачивающая к деревянному мосту через речку.

В наступающих ранних осенних сумерках нас поразили бы необычные для старой Москвы яркие вспышки огня то в том, то в другом дворе. Из дворов доносится тот особенный – то мелодичный, то глуховатый – мерный звон, который издают наковальня и раскаленное докрасна железо, когда по нему ударяют молотом. Мы попали на окраину тогдашнего города, заселенную кузнецами. Это в их маленьких кузницах еще горят раздуваемые мехами горны, еще стучат тяжелые молоты-кувалды.

Кузнецов стремились в то время поселить где-нибудь на окраине города, поближе к воде. Ведь их горны представляли для тогдашних деревянных городов постоянную опасность пожара. И самый этот мост через речку Неглинную стали называть Кузнецким, так как по обеим его сторонам жили кузнецы.

Но что это за большие здания стоят за крепким частоколом, на верху склона берега? Они выглядят среди маленьких домиков кузнецов, как большие деревья среди кустов. Из кирпичных труб, над коническими кровлями этих зданий, валит густой дым, иногда вырывается пламя. Это недавно построенный московскими князьями Пушечный Двор – крупнейшее по тому времени литейное предприятие. Здесь плавили медь и другие металлы и отливали из бронзы пушки. Всякому ясно, как много значил Пушечный двор для молодого Русского государства. От его работы во многом зависела мощь всей страны.