Чтобы так написать, надо было вырасти в деревне, пропитаться ее соками, не изучить, а познать ее быт изнутри, окунуться в ее фольклор. Недаром один из критиков назвал «Яр» «свидетельским показанием». А подружившийся с Есениным в Петрограде впоследствии известный искусствовед М. Бабенчиков очень точно понял органическую — так, умри, не придумаешь — связь автора с его творением. «Стремление примирить «Яр» как мир природы с человеком было кровным и родовым у Есенина. В крови его, как и у Афоньки [22] из «Яра», светилась зеленоватом блеском лесная глушь и дремь, но все больше и больше он чувствовал, что в нем просыпалась «ласковая до боли любовь к людям. […] Есенин вышел из «Яра», как Лимпиада [23] , он знал «любую тропинку» в лесу, все овраги наперечет пересказывая».

Заглавие повести, по мнению A.A. Есениной, произошло от местного топонима: в четырех километрах от Константинова стоял хутор, называвшийся «Яр». И другие географические называния повести — тоже реальные названия расположенных недалеко от Константинова деревень. Многие персонажи имеют прототипов — жителей Константинова. Нравственные идеалы героев близки к тем, которые прочитываются в письмах Есенина Г. Панфилову и М. Бальзамовой.

Многие сюжетные эпизоды — реальные события лета 1915 г. В Рязанской губернии (и в Константинове, в частности) распространилась болезнь крупного рогатого скота — ящур (сибирская язва). Избавиться от этой напасти крестьяне пробовали с помощью колдовства. В «Яре» это описано так: «…некоторые вспомнили, что при падеже на скотину надо опахивать село.

Вечером на сходе об опахивании сказали во всеуслышанье и не велели выходить на улицу и заглядывать в окна.

При опахивании, по словам стариков, первый встречный и глянувший — колдун, который и наслал болезнь на скотину.

Участники обхода бросались на встречного и зарубали топорами насмерть.

В полночь Старостина жена позвала дочь и собрала одиннадцать девок.

Девки вытащили у кого-то с погреба соху, и дочь старосты запрягла с хомутом свою мать в соху.

С пением и заговором все разделись наголо, и только жена старосты была укутана и увязана мешками.

Глаза ее были закрыты, и, очерчивая на перекресток круг, каждый раз ее спрашивали:

— Видишь?

— Нет, — глухо отвечала она.

После обхода с сохой на селе болезнь приутихла и все понемногу угомонились».

Современный литературовед Ю. Орлицкий доказал, что повесть написана ритмизированной прозой. [24]

Какой же душевной широтой, каким гигантским талантом, какой уверенностью в своих силах надо было обладать, чтобы забыть такую повесть!

29 сентября 1915 г. газета «Рязанский вестник» публикует информацию: «Ратники, имеющие остроту зрения менее 0,5 в обоих глазах, могут носить очки и принимаются на нестроевую службу». Мы не знаем, какая «острота зрения» была у Есенина, но всю жизнь он обходился без очков. Так что Сергей Александрович попадал под действие этого указа.

Очевидно, именно поэтому он покидает Константиново и едет в Петроград. (Хотя раньше намеривался жить в Москве — продолжать образование в университете Шанявского.) Возможно, он надеется, что кто-то из его новых друзей (или их высокопоставленных знакомых) поможет ему избежать призыва.

По приезде в столицу (2 или 3 октября) на квартире у С. Городецкого он впервые встречается с Николаем Клюевым, который сыграет в его судьбе громадную — и неоднозначную — роль. Заочно — по переписке — они уже были знакомы. Перед поэзией Клюева Есенин благоговел давно, но только в апреле 1915 г., окрыленный своими успехами в Петрограде, решился написать ему:

Клюев не замедлил с ответом:

Уже в этом первом письме Клюев пытается резко отделить «милого братика» — крестьянского поэта от его городских покровителей, того же Городецкого и Гиппиус. С тех пор — а может быть, и раньше — Клюев внимательно следит за есенинскими публикациями и не скрывает своего восторженного к ним отношения. В августе поэты «встречаются» на страницах «Ежемесячного журнала»: клюевское стихотворение «Смерть ручья» («Туча — ель, а солнце — белка…») соседствует с двумя стихотворениями Есенина «Выткался на озере алый свет зари…» и «Пастух» («Я пастух, мои палаты…»). Кому как, а нам представляется, что уже в этих стихах, особенно в первом, ученик превзошел учителя.

В августе же в Константиново уходит еще одно письмо Клюева: «Голубь, ты мой белый […] Ведь ты знаешь, что мы с тобой козлы в литературном огороде, и только по милости нас терпят в нем, и что в этом огороде есть немало колючих кактусов, избегать которых нам с тобой необходимо для здравия как духовного, так и телесного. Особенно я боюсь за тебя: ты как куст лесной щипицы, [25] — который чем больше шумит, тем больше осыпается. Твоими рыхлыми драченами [26] объелись все поэты, но ведь должно быть тебе понятно, что это после ананасов в шампанском. [27] Я не верю в ласки поэтов-книжников […]. Верь мне. Слова мои оправданы опытом.