Куда проникнуть и что украсть? Ну, к примеру, прямо во время урока умыкнуть из-под носа Огастеса Гаффина классный журнал. Или блюдо с пудингом из кухни. Или письменный прибор из кабинета профессора Инджерсолла — в таком духе. Зачем обязательно красть? А как иначе мы узнаем, заходили вы в класс (на кухню, в кабинет) или просто стояли под дверями? Что значит — преступление? Мы же потом всё вернём! Как будем возвращать? Да тем же способом, тайно. Только местами поменяемся: кто ходил на кухню — пойдёт к профессору Инджерсоллу, кто грабил Огастеса — отнесёт на место пудинг… хотя, нет. Как раз пудинг-то возвращать не обязательно, время ещё раннее, успеют приготовить новый.

Надо ли говорить, с каким воодушевлением и усердием парни взялись за дело! Фея ликовала, а Веттели угрожающе шипел им вслед: «Только попробуйте попасться! Только посмейте меня опозорить! Сам лично…» — тут он запнулся, подыскивая подходящую кару, простое снижение отметки было бы слишком банальным для такого экстраординарного случая.

— Убьёшь? — подсказала фея радостно.

— Нет. Прокляну!

Но проклинать никого не пришлось — даже удивительно, сколь гладко прошло их полукриминальное мероприятие. Из всего класса попался только один, Ангус Фаунтлери. Во время тренировки он показал себя не хуже остальных, а вышел «на боевое задание» — и растерялся, предстал пред грозные очи Мармадюка Харриса во сей своей красе, с горшочком розовой герани в руках. Попался — но учителя своего не опозорил, вот что главное!

— Девушке хотел подарить! — пискнул он, всучил остолбеневшему от такой наглости цветоводу его имущество и улепетнул.

«Ах, какой молодец!» — умилился Веттели, тайно следивший за самым неудачным из своих учеников, потому что душа была не на месте. И вместо ожидаемой выволочки за то, что единственный из класса явился без трофея, юный Ангус был поставлен в пример остальным за проявленную находчивость.

Не привычный выслушивать похвалы из уст преподавателя военного дела, парень сиял, как медный таз на кухне миссис Феппс, но после урока всё-таки подошёл к нему, чтобы задать очередной вопрос — ну, не мог он без этого жить!

— Мистер Веттели, — спросил он осторожно. — Я знаете что подумал? Разве не опасно обучать всех подряд технике отведения глаз? Ведь это большой соблазн! Вдруг кто-то из нас, в самом деле, захочет стать вором? Кажется, этой темы даже в программе нет… — он осёкся, решив, что сказал лишнее.

Веттели стало грустно.

— Знаете, Фаунтлери, если следовать вашей логике, опасна любая наука и любые умения вообще. Научи человека химии — он станет отравителем или изготовит бомбу. Научи общей магии — станет наводить порчу или поднимать мертвецов из могил. Научи владеть ножом или стрелять — пойдёт убивать. Экономические знания помогут уклоняться от налогов и проворачивать финансовые аферы. Художник может стать фальшивомонетчиком, инженера потянет на вредоносные изобретения… Этот перечень можно продолжать и продолжать.

— А музыка? — почти прошептал Фаунтлери. — Музыка никому не может причинить вреда.

…Нищий пришёл в лагерь под вечер. У него было благородно-измождённое лицо с нечеловечески-огромными глазами, какие встречаются только у коренных уроженцев севера Махаджанапади. Бесплотно-худое тело, облаченное в дырявое рубище, было скорее голым, чем одетым. Свалянные в сосульки волосы отросли чуть не до земли, в них кишели насекомые. Но вместо однострунного эктара, сделанного из обтянутого кожей глиняного горшка, палки и тонкой кишки — обычного инструмента нищих, узловатые руки музыканта бережно сжимали дорогой, вырезанный из морёного дерева сарод с пятнадцатью проволочными струнами.

Музыкант робко поклонился, скромно пристроился под деревом сиссу, росшим за кухонным шатром, и принялся извлекать из своего инструмента странные вибрирующие звуки, непривычные для западного уха, но вместе с тем неизъяснимо притягательные. Слушать его собралась целая толпа, и монеты так и сыпались ему под ноги. Три часа нищий играл, три часа ему внимали, не отрываясь, как заворожённые, и Веттели с удивлением замечал слёзы на лицах некоторых из тех солдат, которых считал грубыми мужланами, абсолютно чуждыми тонких чувств.

Закончив играть, музыкант с достоинством поклонился и ушёл, не потрудившись собрать свои монеты. Им ещё тогда следовал обратить внимание на странное поведение нищего, задержать и допросить. Но нет, никто не насторожился — уже потом вспомнили, задним числом.

Двадцать два солдата и три офицера утром были обнаружены мёртвыми, из них девятнадцать в своих палатках и шестеро прямо на посту. Ещё девять человек не могли подняться на ноги, поражённые неведомой хворью.

Перепугались все страшно, решили, чума. Но полковой маг сказал — нет. Просто у несчастных был абсолютный музыкальный слух…

— Нет, Фаунтлери, вы не правы. Музыка тоже может убивать. Да. И вот что я вам скажу. Если бы шесть лет назад эрчестерский преподаватель военного дела не обучил технике отведения глаз меня, тоже, кстати, сверх программы, то мы бы с вами сейчас не разговаривали.

— Почему? — Ангус испуганно понизил голос.

— Потому что от меня уже и костей давно бы не осталось — сгрызли бы кладбищенские гули. И пусть лучше на моей совести будет один живой вор, которого я обучил, чем два десятка достойных, но мёртвых молодых людей, которых я обучить не удосужился. Вы меня понимаете, Фаунтлери?