«Вот какая, ого-го, — думал Лев Иваныч, — маленькая, а уже вот что! Вот какие глаза… И думано и передумано. Но что он врал, какая же она блондинка!»

«Ничего, хороший, — думала Машенька, — смешной. И простой».

Правда, взгляд у него был суровый и в голосе вдруг мелькала какая-то жесткая нота, но она была дочка Бауэра — и тоже умела смотреть исподлобья.

— Лев Иваныч, вы не служили браковщиком?

— Нет. А что?

— Вы так смотрите, как будто уже решили штамп на меня поставить: «брак» — и отправить назад в мастерскую.

Лев Иваныч развел руками.

— Ну, сел, — сказал он, — крышка, погиб! Действительно смотрел. Но во всем виноват Ванька! Скажите, пожалуйста, он меня уверял, что вы блондинка!

— Лев Иваныч, когда?

— Уверял, уверял! А вы не блондинка, а… А что-то совсем другое.

То, что она рассказала, было очень странно. Еще были, оказывается, завещания, наследства, налоги на наследства. Умирая, еще нужно было, как в английских романах, звать нотариуса. Еще ходили по квартирам умерших агенты из народного суда, и начиналась опись и оценка, а потом мучительный раздел стульев, кроватей, кастрюль, «носильной одежды покойного» между сестрой и братом. Правда, ничего другого нельзя было сделать, потому что люди умирали так же, как они умирали всегда, и наследство, если после них оставалось наследство, как всегда, переходило к новым владельцам. Но в самых словах «завещание», «наследство» было что-то старомодное и странное, как будто ими теперь называлось совсем другое. Вероятно, и Сергею Иванычу это казалось странным, потому что, будучи в течение полугода смертельно болен, он не оставил никакого завещания, заверенного нотариальной конторой. А может быть, он думал, что и не стоит заранее составлять завещание! Завещание может пропасть, как пропали у него из архива другие бумаги.

Разумеется, если бы он оставил формальное завещание, в котором со всею точностью было бы указано, что переходит к дочери, а что к сыну, было бы ясно, например, что имущество по числу наследников делится на две части, а теперь и частей и наследников стало больше.

— Как больше?

— Трое, — поспешно сказала Машенька, — я и брат с женой.

— С женой?

— Да.

Лев Иваныч посмотрел на Карташихина, Карташихин на Льва Иваныча.

— Но я ничего не имею против, — поспешно добавила Машенька, — в конце концов я — одна, мне немного нужно, а брат сейчас не служит и…

— А он у вас кто? Тоже историк, как и отец?

— Нет. То есть да. Он историк искусства. Он учился в Академии художеств, очень способный, но он… он болен.

Она замолчала.

— И он что же, — спросил Лев Иваныч, — не возражает против такого раздела?

— Нет. То есть он… он ничего не понимает в делах. У него есть друг. Вот тот понимает.

— Ага, — сказал Лев Иваныч.

Дело в том, что после смерти отца осталась большая библиотека. Очевидно, она теперь перейдет к брату, а все остальное имущество — пополам, между Машенькой и его женой. И вот этот друг… Его фамилия Неворожин…

— Слышал, — сказал Лев Иваныч.

…занимается сейчас разборкой архива. Это очень хорошо, если бы он был человеком честным. К сожалению, Машенька в этом не уверена. То есть она даже уверена в обратном. Кто может поручиться, что, уходя, он не уносит с собой каких-нибудь бумаг? Вот теперь к ним повадились какие-то подозрительные люди. Оборванец…

— Оборванец?

Да, такой высокий, с заплечным мешком, в пенсне. Он ходит почти каждый день. Что они там делают вдвоем в архиве? Дима говорит, что это известный антиквар. Может быть. Но она нисколько не удивится, если этот известный антиквар украдет половину архива. В самом деле, что там в его заплечном мешке? В Публичной библиотеке, например, портфели, чемоданы и сумки принято оставлять у швейцара.

— Словом, я бы сейчас же уехала, — вдруг закончила Машенька, — если бы не было жалко брата.

— Куда же?

— К подруге.

Лев Иваныч прошелся по комнате мелкими, но твердыми шагами.

— Нет, вам уезжать нельзя, — остановись перед Машенькой, строго сказал он, — хотя я и понимаю, что вам сейчас живется очень худо.

Машенька опустила голову.

— Нет, мне живется… — начала она и замолчала. Лицо ее дрогнуло, но она справилась со слезами.

Карташихин тихонько взял ее за руку. Сердито — но так, чтобы он понял, что она сердится на себя, а не на него, — она отняла руку и вынула носовой платок. Все это очень понравилось Льву Иванычу: и как она справилась со слезами и как высморкалась, энергично и шумно.

— Вот что вы мне теперь объясните… Это что же, окончательно решено, что библиотека переходит к вашему брату, а все остальное пополам?

— Нет. То есть да. Почти.

Лев Иваныч развел руками.

— А на бумаге-то закреплено?

— Нет.

— Это лучше, — пробормотал Лев Иваныч. — Ну, вот что, дети, — сказал он и обнял их за плечи, Карташихина одной рукой, Машеньку другой, — я вам вот что скажу: там видно будет. А пока идемте-ка чай пить. Вот Ванька — кавалер, а небось чайник для вас не поставил. А вот я поставил. Я печенье привез, — на ухо сказал он Машеньке, — армянское. Специально для вас.