В действительности США снова превратили Кубу в колонию. Задолго до независимости огромные американские компании внедрились на Кубу, чтобы разрабатывать ее природные ресурсы. Инвестиции США в остров увеличились в первой четверти века и к 1926 году оценивались в 1 360 миллионов долларов. Их основная часть приходилась на сахарную и табачную промышленность, железные дороги, горную промышленность, банки, торговлю, недвижимость и другие отрасли. Капитал США контролировал также телефонную службу, газовую промышленность и электроэнергетику [5] . Но основным было все же производство сахара. По державшемуся долгое время соглашению США присвоили право на ежегодную закупку половины от всего урожая сахарного тростника, гарантируя таким образом кубинским плантаторам доход, иностранную валюту и работу. Однако установление Конгрессом США квоты на кубинский сахар было спорным благодеянием, так как Соединенные Штаты могли бы наказать Кубу, снизив цены или объем квоты, если бы Куба отступила от намеченного курса. Оставшийся сахар Куба могла продавать на мировом рынке, но в размерах, не влияющих на объем закупок США, иначе была бы снижена квота. Сенатор штата Луизиана, делая отчет для прессы в 1955 г., предупредил кубинцев: «В американском сенате я представляю широкую область сахарного производства Соединенных Штатов. И я здесь, чтобы потребовать любую выгоду от этого производства. Куба повысила это производство (сахара)… Именно мы позволяем вашей стране производить сахар» [6] .

США также контролировали внутренний рынок Кубы. Основная поправка была заменена на более современный метод неоколониального господства — Взаимное Торговое Соглашение, с помощью которого взамен сахарной квоты США получили льготные тарифы на экспорт на Кубу. Это пресекало любую попытку создать собственную промышленность вместо импорта и не допускало более дешевый импорт из других стран. Следовательно, соглашение замкнуло экономику Кубы в круг влияния США. В 1957 г. другой американский сенатор выступил в Конгрессе за снижение квоты на сахар, так как Куба объявила о своем намерении построить два мукомольных завода, угрожая посредством этого экспорту муки из США на остров. Последовал резкий ответ кубинских работодателей, который был условным, и это уже стало реальностью: «Куба должна была покориться, чтобы, с одной стороны, «заморозить» свою экономику ограничением квот США на сахар и мировой конкуренцией, а с другой стороны, чтобы сохранять внутренний рынок в неизменном состоянии для пользы иностранных экспортеров» [7] .

Таким образом, любые действия, направленные на развитие экономики Кубы, и попытки восстановления кубинского общества стали означать две взаимосвязанные идеи: избавление от американской зависимости и разрушение монополии США в производстве сахара. Еще перед тем как первые моряки высадились на Кубу для контроля новой республики, так называемый «апостол» независимости Кубы, писатель и поэт Хосе Марти, предупреждал о возможности американской экспансии. В известном отрывке своего последнего незавершенного письма, написанного за день до гибели в конной атаке против испанских войск в 1895 г., Марти писал о США как о монстре: «Я живу в монстре и я знаю его внутренности, на мне такая же лямка, как и на Давиде» [8] . Марти считал, что вмешательство и агрессия США распространяются на весь континент Америка с Рио-Гранде, как крайней южной точки, и все это в своих письмах он определял термином «Америка». «Презрение грозного соседа, который даже не знает об этом (Америка), — это величайшая опасность, стоящая перед всем американским континентом, и так как приближается день нанесения визитов, насущным является то, чтобы сосед узнал о мнении окружающих так, чтобы он не угрожал презрением» [9] . Помимо всего, Марти опасался, что Соединенные Штаты заменят Испанию как колониальную державу в Латинской Америке. Однако США более эффективно, чем старая колониальная власть, стали определять экономику Кубы так же, как во многих латиноамериканских странах, изменять вид общества и приспосабливать их производство для нужд американской экономики. Все это делалось на незахваченных территориях. Даже в 30-х годах доллар еще был единственной бумажной валютой в обращении на Кубе. Последующему поколению молодых кубинцев с левыми взглядами борьба за независимость казалась просто незаконченным предприятием.

«Апостол» Марти использовался как необходимая ссылка в речах всех политических фигур Республики Куба, от генералов до бандитов. Он представлялся как воодушевленный, популярный патриот, свободный от любого отпечатка антиимпериализма и бунтарства. Ряд мыслей Марти, выраженных в стихах, прозе, газетных статьях и письмах, был таким, что не составляло труда отобрать различные идеологические послания, подходящие для каждого конкретного случая. Именно студенты-бунтовщики двадцатых годов вновь открыли радикала Марта, и образ национального героя, в качестве альтернативы, был пронесен через последующее поколение студентов и руководителей левого крыла до нового университетского состава сороковых годов [10] . Кастро стал одним из самых посвященных последователей Марти; для нового честолюбивого освободителя Кубы «апостол» стал руководством к действию и источником законности. Кастро никогда не упускал возможности в публичных выступлениях соединить свое имя с революционными традициями, воплощенными Марти, и в самые темные моменты своей деятельности он смог найти поддержку в примерах, взятых из политических трудов Марти. Кастро, осужденный после неудачной попытки захвата казарм Монкада в 1953 г. и в то же время размышляющий над кажущимся невозможным планом создания революционного движения на Кубе, пишет своему другу: «По своему сходству ситуация напоминает мне попытку Марти собрать вместе всех кубинцев, достойных вести борьбу за независимость: каждый из них имеет свою историю, свои доблести, свои подвиги, каждый из них считает, что у него больше или, по крайней мере, столько же прав, сколько у остальных; только путем любви, понимания, бесконечной терпимости по отношению к отдельному человеку, каким бы малозначительным он ни был, только так можно достигнуть чуда. Возможно, по этой причине страницы истории Кубы, которыми я наиболее восхищен, не связаны с героическими подвигами на полях сражения, а связаны с огромной, героической и молчаливой задачей объединения кубинцев для борьбы» [11] .

Действительно, поразительные параллели можно провести между жизнью Кастро и жизнью Марти. Оба были сыновьями испанских иммигрантов. Оба были на время осуждены за политическую деятельность на одном и том же острове — острове Пайне на западном побережье Кубы. Как и Кастро, во время своего вторжения на остров в 1956 г., Марти собрал деньги для экспедиции во Флориду, куда обычно высылали из Кубы, и на восточное побережье Соединенных Штатов. Марти высадился на отдаленном пляже на востоке Кубы при тяжелых обстоятельствах, хотя и не таких рискованных, как те, с которыми столкнулся Кастро в 288 километрах западнее этого места 61 год спустя. В действительности, диктатор Батиста был настолько уверен, что Кастро пойдет тем же маршрутом, как и Марти, что приказал расположить воздушное наблюдение за восточным берегом, но случилось так, что будущий освободитель высадился на западном побережье [12] . Совершенная Кастро попытка захвата казарм Монкада в 1953 году совпала с датой — 100 лет со дня рождения Марти, что позволило Кастро объявить, что он и его последователи, «поколение годовщины», являются действительными наследниками «апостола». Партия Марти, Революционная партия Кубы (РПК), как и более позднее движение Кастро, включали радикалов различных и в некоторой степени противоречивых направлений. Среди членов РПК были социалисты и анархо-синдикалисты, рабочие, многие иммигранты из Флориды, рабочие табачных фабрик. Менее важным было то, какую пользу и Марти, и Кастро получили от американских журналистов, распространявших их идеи, пока те были заняты партизанской войной. Джордж Юджин Брайсон из «Нью-Йорк Геральд» описывал Марти, а Герберт JI. Мэтьюс из «Нью-Йорк Таймс» — Кастро.

Марти представлял ветвь романтического, республиканского национализма, который был присущ различным периодам и в котором молодое поколение сороковых годов начало свое политическое восхождение. Все же существовала связь идей между двумя периодами. Слова Марти против опасности американской экспансии нашли отзвук у многих радикальных националистов, в том числе и у Кастро, который был свидетелем презрения, с каким некоторые американцы угрожали Кубе. Например, в 1949 году Кастро провел акцию протеста против группы пьяных американских матросов, которые осквернили памятник «апостолу» в Гаване, облив его мочой. Марти требовал объявления «второй независимости» для испанской Америки, в это же время против засилья Севера выступал приверженец старых традиций панамериканизма без Соединенных Штатов, возникших в эпоху «освобождения» Южной Америки в начале XIX века, Симон Боливар, к которому Кастро был очень привязан [13] . Та же идея прослеживается в бесконечных поисках путей создания обще-континентального революционного движения в шестидесятых годах или формирования фронта, объединенного с другими латиноамериканскими странами, из чувства общего долга. Как позже и Кастро, Марти верил, что борьба Кубы за независимость являлась точкой опоры для нового уравновешивания власти на американском континенте и вокруг него. «Мы поддерживаем равновесие во всем мире: мы собираемся освободить не только два острова (Куба и Пуэрто-Рико)», — писал он в 1894 г. «Ошибки на Кубе, — сказал Марти, ссылаясь на опасность вторжения Соединенных Штатов, — это ошибки всей Америки, ошибки всего современного человечества». Почти столетие спустя, вторя словам Марти, Кастро заявил иностранным журналистам в 1983 году, что Северная Америка не понимает…, что наша страна — не просто Куба, это также все человечество» [14] .

Страстная вера Марти в социальную справедливость, в необходимость всеобщего образования, в пользу сельской местности и обработки земель нашла отражение в молодом Кастро. Убежденность Марти в силе идей и моральных принципов не могла не повлиять на Кастро, который в своих речах и интервью в пятидесятых годах уделял особое внимание объяснению своей цели и после революции редко упускал в своих посланиях возможность призывать к разумности и этике. Вероятно, язык Кастро был более прозаичен, чем у Марти, но его вера в способность идей управлять поступками людей была такой же огромной. Он писал: «Крепости из идей прочнее, чем крепости из камня. Не существует силы, которая смогла бы преодолеть препятствие, состоящее из идей» [15] .

В основе этой уверенности в силе воли лежала вера во внутреннюю прогрессивную природу исторического процесса, возникшая у Марти из идей философа Краузе. И Марти и Кастро были в плену идеалистической картины настоящей Кубы, свободной от заблуждений и диктатуры, ожидающей своего открытия. Несмотря на поддержку общепринятого марксизма-ленинизма, Кастро разделял представление Марти о том, что скорее нация, чем класс, является движущей силой прогресса. Марти, со ссылкой на латиноамериканские республики девятнадцатого века, писал: «Республики в условиях тирании проявили свою неспособность понимать действительные составляющие страны с вытекающей из этого формой правительства, которое и управляет ими. Править новой страной означает создавать ее… Знать — это решать. Знать страну и управлять ею в соответствии с этим знанием — это единственный способ избавления от тирании» [16] .