К сожалению, мало отрадного можно сказать и об итогах годовой работы так хорошо начавшего «попутчика»-беллетриста Всеволода Иванова. Правда, и в «Партизанах», и в «Бронепоезде» Иванову по-настоящему удалось лишь изображение мужицкой стихийной партизанской революции, но тем не менее это были бодрые, молодые, подлинно-революционные вещи. Зато «Голубые пески» — это нудная, бесконечная тягучка, в которой крупицы ярких образов, эпизодов, типов буквально тонут в огромных кучах побрякушек, в которой революция засыпается «голубыми песками» эротических приключений, анекдотов и экзотики. А рассказ «Долг» — бредовой, неврастенический рассказ, не то пильняковского, не то гофманского типа, никому не нужный, никого неспособный увлечь и, главное, не имеющий никакого отношения ни к революции, ни к пролетариату. Точно так же, как Тихонов, Всеволод Иванов за истекший год не только не приблизился к точке зрения рабочего класса, не только не приблизился к революции, но наоборот, еще дальше отошел от нее. Тов. Воронский довольно верно отметил, что «промежуточные писатели, некоторое время окрашивавшие свои произведения романтикой партизанщины (Всеволод Иванов), гражданской войны (Н. Тихонов), мужицкой стихии (Б. Пильняк), отошли от этих тем и настроений, пытаются писать по-новому и сплошь и рядом тонут в бессюжетности, в нагромождении сырого материала, либо склоняются к рифмотворчеству, как Н. Тихонов» («Прожектор» N 5 за 1924 г., стр. 26).

Зато на этом темном фоне попутнической и мнимо-попутнической литературы мы можем заметить светлое пятно с совершенно неожиданной стороны. Борис Пильняк, имя которого стало символом ложного попутничества, который особенно потрудился над художественным искажением революции, — этот самый Пильняк напечатал в «Красной Нови» рассказ «Speranza», по идеологии отличный от того, что было написано до сих пор этим автором.

В этом рассказе — менее, чем обычно, пильняковской хаотичности, растрепанности; в нем не чувствуется цинического сладострастия, нет в нем славянофильских причитаний и упоения слепой стихией. На корабле замученные, забитые, истязуемые начальством — мыкают горе матросы. Единственной звездочкой, единственным маяком для них является далекая, неизвестная, но любимая страна Советов. Правда, и тут дала себя знать националистическая природа Пильняка, сказавшаяся в том, что о Советской России мечтают, главным образом, русские матросы, а революционизирующая роль существования пролетарского государства для международных труженников подчеркнута далеко недостаточно. Но тем не менее «Speranza» шаг вперед, к революции, к пролетариату. Рано еще, разумеется, делать какие либо выводы, но ясно одно: если этот рассказ окажется не случайным эпизодом, мы сможем ждать от Пильняка произведений, которые, быть-может, искупят его тяжелые грехи перед пролетарскими читателями и перед пролетарской литературой.

Наиболее интересным и заслуживающим внимания явлением в области попутнической беллетристики за истекший год следует признать появление на столбцах наших журналов фрагментов Бабеля. Этот писатель — почти дебютант; во всяком случае, широкой публике он становится известен впервые. Но уже первые его вещи выказывают все признаки огромного таланта и мастерства: изумительный лаконизм, умение немногими словами дать законченный, навсегда врезывающийся в память образ, яркая оригинальность, полное, неразрывное соответствие между содержанием и формой, несравненный, красочный, сочный, выразительный народный язык, при чем автор пользуется различными жаргонами не как экзотическими прикрасами слога, а как основным словесным материалом. Все это невольно заставляет с огромным интересом и вниманием присмотреться к молодому художнику. Лучшее, что опубликовано пока Бабелем, это фрагменты книги «Конармия», напечатанные в 4-м N «Лефа». Никто не передал еще так в художественной литературе буденовцев с их героизмом, с их инстинктивной революционностью, с их бесшабашным, партизанским, казацким духом. Ни малейшей идеализации. Напротив, сплошь и рядом — тонкая усмешка, и в то же время впечатление огромной революционной мощи. Чего стоит, например, рассказ «Соль», этот безусловный шедевр! Сюжет этого рассказа прост и, если хотите анекдотичен. Буденовец в письме в редакцию рассказывает, как он застрелил мешочницу, обманом пролезшую в вагон с буденовцами на том основании, что она, якобы, с ребенком, между тем как под видом ребенка она везла мешок соли. Какой-нибудь Эренбург или Зощенко сделали бы из этого сюжета грязный обывательский анекдот, над которым гоготали бы жеребчики из молодого поколения новой буржуазии. Но Бабель сумел преподнести этот эпизод так, что у читателя осталось впечатление несравненной революционной силы, свойственной забавному и, казалось бы, дикому автору письма и его товарищам. Следует, однако, оговориться, что пока еще рано признать Бабеля пролетарским писателем. Его «Миниатюры» появившиеся в 7-й книге «Красной Нови» за прошлый год (символично появление этих вещей в этом журнале!), дышат интеллигентской рефлексией и скептицизмом. Не будем гадать, что возьмет верх: редкое чутье революционной действительности или утонченная ирония декадента. Как бы там ни было, фрагменты из книги «Конармия» останутся навсегда ярким образцом действительной, а не мнимой революционной литературы.

Говоря о попутчиках, следует особо остановиться на литературных годовых итогах группы «Леф». В нашем журнале не мало говорилось об этой группе. Л. Авербах очень правильно заметил про нее, что она «находится в процессе коммунистического перерождения». «Лефы» совершают тяжелый переход из лагеря жонглеров декаданса в лагерь пролетарской литературы. И минувший год, поскольку речь идет о творчестве «Лефов», носил все черты переходного периода. Чрезвычайно характерна в этом отношении вышедшая в прошлом году книга Н. Асеева «Избрань». Вначале мы встречали в ней вряд ли осмысленные стихотворные упражнения, вроде:

Через подозрительный мистицизм «Радиовести» Асеев приходит к великолепному «Гастеву» с его искренним порывом к пролетарской революции, с его не менее искренним признанием:

Безусловно стоит, т. Асеев, безусловно стоит, ибо вне этого «нарезания эпохи на сердца» нет и не может быть теперь настоящего творчества! И книга Асеева это — яркий памятник тяжелого пути лучшей части русских футуристов от жонглерства и зауми к пролетарской литературе.

Не менее показательна и книжка Павла Незнамова «Пять столетий», где на ряду с достаточно бессмысленной «бряцальной словентой» мы встречаем такие прекрасные стихи, как «Дело было под Ачинском».

Крупнейшее произведение «лефов» за истекший год, — поэма Маяковского «Про это», неудачно. Маяковский выступил в этой поэме против старого быта, но выступил, не зацепившись за ростки нового быта, не зацепившись за ту общественную силу, которая одна может быть застрельщиком в переустройстве быта, — за пролетарский авангард. Маяковский вышел в бой, как одиночка. И, понятно, его поход закончился поражением. Вместо грозного бранного клича получился издерганный истерический вопль.

Наиболее отрадным явлением в литературном творчестве «Лефов» за истекший год следует признать пьесу Третьякова «Противогазы». С точки зрения сценической в ней есть недочеты. В частности, сам Третьяков совершенно справедливо считает «большим дефектом затянутую экспозицию». Но этот технический дефект совершенно стушевывается перед крупными достоинствами пьесы. Вместо ложно-классического, ходульного пафоса трагедий Волькенштейна, вместо абстрактно-символической революционности «Мистерии-Буфф», вместо стилизованно-хулиганского разгула «Стеньки Разина» мы получили пьесу, проникнутую подлинным драматизмом и, в то же время, дающую нам живой кусок нашей героической действительности, живых людей нашей революции. Третьяков показал нам подвиг рабочих, ценою собственного здоровья и жизни спасающих советский завод. Третьяков показал нам и переродившегося директора, и безвольного, пляшущего под его дудку предзавкома, и выдерживающего адскую борьбу рабкора, и ряд рабочих от станка, и комсомольцев, — показал их всех просто, правдиво и сквозь призму пролетарской идеологии. Как бы ни оправдывался сам Третьяков в том, что он совершил грех, — дал, видите ли, типы, а не стандарты, — именно в показе этих типов — главная заслуга пьесы. И чем скорее Третьяков отбросит предрассудки старого футуризма, чем скорее он поймет, что основная задача литературы сейчас — взглянуть на живого человека революции глазами пролетариата, а не высасывать из пальца стандарты, — тем будет лучше для него, как художника, тем будет лучше для нашего театра.

Таковы основные итоги литературного года, поскольку речь идет о творчестве попутчиков. Одни (главным образом, из числа закрепившихся в «Круге») стали отходить от революции, другие продолжали свое старое клеветническое дело без заметных изменений, третьи обнаружили некоторое приближение к точке зрения пролетариата. И наиболее сблизили свои пути с путями пролетарской литературы, закрепив это сближение оформленным соглашением с МАПП, представители революционной части «Лефа» («лефовское» охвостье в лице Каменских, Крученых и др.).