– Вижу, вижу, – горячо и зло сказал он, и Захар краем глаза уловил, как все в облике собаки, вроде бы и не шевельнувшейся, переменилось. – Ты вот сидишь, Дерюгин, а что думаешь обо мне? Гад, мерзавец, может быть, еще хуже… Пей! – внезапно повысил голос Загреба, одобрительно оглядываясь на немедленное предупреждающее рычание пса. – Пей, вместе со мной пей!

– Не ори, Загреба, закусывать надо было, – посоветовал Захар почти спокойно. – Ты, видно, совсем меня плохо знаешь. Насильно ты меня ничего делать не заставишь, я не таких видел. А выпить я еще выпью, сколь хочу… выпью.

– Вот и хорошо. – Загреба задержал дыхание, вылил в себя спирт; Захар подумал и последовал его примеру, не забыв при этом опять потянуть к себе блюдо с мясом, и, выбрав кусок поаппетитнее, откусил от него.

– Хорошо, правда, Дерюгин? Сидишь, пьешь со мной, а что ты обо мне знаешь, Дерюгин? – жестко, в упор, повел свое Загреба, и Захару показалось, что он все время словно идет по какому-то кругу, все сжимая и сжимая его к центру; сжимает и словно боится того, что должно будет случиться. – Что ты, я спрашиваю, знаешь обо мне?

– На кой черт ты мне нужен? – разозлился Захар. – Ну, скажи, какой мне от этого прибыток, Загреба? Без тебя хватает забот…

– Если ты действительно умный, поймешь. Мне тоже душу освободить хочется, – ясно и четко признался Загреба. – Я что, по-твоему, на свет вот так взял поселенцем и родился? Мне, Дерюгин, в детстве большую судьбу предсказывали, слышишь? – понизил он голос – Не знаешь ли, а, почему это я проиграл, Дерюгин?

– Не знаю. – Захар глянул в сторону, потому что на пего пахнуло чем-то невыносимо понятным и в то же время жалким и беспомощным.

– Вот, не знаешь, – словно обрадовался Загреба. – Я все знаю… Только сказать нельзя… Пожар у меня все по ночам в голове, Дерюгин… мозг горит. Неужели все только приснилось – надежды, счастье, сказочные страны, – все рассыпалось падучей звездой? Теперь только тьма, комарье, – передернул плечами Загреба, – медвежатина, бандиты, грязь…

– Вот, вот, здорово говоришь, – слегка подался к нему Захар, чувствуя какое-то непреодолимое желание противоречить и понимая, что Загреба ни на секунду не выпускает его из-под контроля. – Бывает и так, грязью по грязи, чтоб погуще было. Ничего и не разберешь.

– Ты чистеньких в этой жизни видел, Дерюгин? – быстро спросил Загреба, с наслаждением отмечая на лице Захара признаки некоторой растерянности. – Если видел, значит, с особой породой встретился… Грязный мир, все в грязи потонуло. Что ж ты молчишь, Дерюгин? Что это у тебя по лицу пробежало?

– Пошел ты, тоже, артист нашелся! – огрызнулся Захар, чувствуя, что невольно подпадает под чужое настроение и власть. – У меня своя жизнь, у тебя своя. А если мне неинтересно с тобой?

– Потому и неинтересно, что возразить нечего…

– Брешешь, брешешь, – в тон отозвался Захар, лихорадочно погружаясь в свое прошлое, бесконечное, близкое, жадное, по сейчас в голову не приходило ничего подходящего, и он с неприязнью глянул в ждущие глаза Загребы; тот с чуткостью зверя понял это, радостно и шумно дохнул.

– Давай лучше выпьем, Дерюгин, – предложил он.

– Пить так пить, – согласился Захар, уходя и от самого себя, потянулся к стакану. – Только вот что, Загреба, за твои слова я пить не буду, тут мы с тобой на разных дорогах. Если ты девку принудишь, к примеру, спать с тобой…

– Кто их принуждает? – Загреба как-то возбужденно и неодобрительно засмеялся. – Сами во все дыры прут, ты верь больше всякому бабьему трёпу, они…

– Слушай, Загреба, молчи, – попросил Захар. – Лучше еще выпей.

– Бесполезно, на меня не действует. – Загреба пренебрежительно махнул на графин. – У меня такой редкий организм, невосприимчив к алкоголю. Так, чуть-чуть… Слышал об этом? Черт с ним, как говорят местные людишки, хотя порой жалко…

Захар с готовностью взял свой стакан и проглотил теперь безвкусный, слегка вяжущий во рту спирт; он не мог сейчас до конца понять сидевшего с ним за столом человека, не мог понять, к чему тот вел дело, и хотел поскорее вернуться к своим необходимым и привычным делам. Но он не мог встать и уйти, не хотелось бы уступать Загребе так просто. Кроме того, за этим таилась еще какая-то, более значительная, опасность.

Делая вид, что слушает погрузившегося в воспоминания, куда-то в свое детство, Загребу, иногда про себя посмеиваясь, Захар в то же время с особой ясностью представил главное, что случилось с ним в последние годы, особенно после того как он, уже находясь в отряде словацких партизан, вновь попал в плен и в неразберихе германского отступления опять остался жить, хотя по всему должен был бы погибнуть, был затолкан в какой-то смрадный, битком набитый вагон, несколько дней куда-то несущийся и в конце концов очутившийся среди англичан. И то, что с ним случилось даже в последние два-три года, самому ему сейчас показалось совершенно невероятным, словно он прочитал об этом в книжке или кто со стороны ему рассказал; он не мог даже представить себе, что все это он прошел и вынес, сидит вот в глуши уральской тайги, пьет спирт с этим «паном учителем», для которого и в самом деле нет законов, и что только это сейчас и есть настоящая жизнь. Двусмысленное недоумение Загребы насчет добровольной жизни в этих местах приоткрылось иной стороной: он подумал, что зря заманил сюда Маню с детьми, да и зачем ему действительно сидеть в этой чертовой дыре с ее лагерями и бандитами?