Впрочем, рано расслабляться, рано впадать в прощальную грусть. Соберемся с духом и закончим это повествование с должной твердостью и уверенностью в себе.

Утром дом быстро опустел.

Пить было нечего, есть тоже. И потом, после перенесенных волнений все казалось мелким и пустым. Гости потеряли интерес друг к другу, скомканно, неловко прощались, некоторые вообще ушли, не привлекая к себе внимания. Слова давались с трудом, получались какими-то вымученными.

Поддерживая друг друга, Ююкины прошли но кирпичной дорожке, протиснулись под куст боярышника и вышли на дорогу. Надобно ж такому случиться — как раз в тот самый момент женщина с застывшим лицом, босая и надменная, гналамимо шихинского дома стадо коз. Ююкины проводили их взглядами и, не сговариваясь, свернули в переулок — так ближе к станции.

Федулов снял с себя рейтузы, извинился за то, что после ночных происшествий их придется простирнуть, поставил в угол черные сапоги. Надев серенькие штанишки и обретя привычный вид, он сразу лишился необычности. Перед Шихиным стоял сутуловатый парень, словно бы сам смущенный своей незначительностью. Не для того ли он и приезжает сюда, чтобы хоть изредка вкусить чего-то запретного, на грани срама и бесстыдства?

— Что-то вы все заторопились? — спросил Шихин без интереса. Он стоял на крыльце в первых лучах солнца, зябко поеживался в отсыревшей за ночь рубахе и прятал ладони под мышками.

— Надо, старик, надо, — отвечал Федулов, затягивая длинноватый ремень. А его жена, покинув сколоченную из горбылей будочку, торопливо катилась к дому на своих колесиках, продолжая что-то одергивать на себе, поправлять, а под конец, нащупав сквозь платье резинку трусов, оттянув ее и звонко щелкнув по пухлому животу, сочла свой утренний туалет завершенным.

— А то чайку бы попили, — предложил Шихин, щурясь на солнце.

— Тут у вас стреляют, — улыбался Федулов, показывая щербатый ряд зубов. — Не по мне все это, ты уж, Митя, прости. А вот и Марсела! Всегда буду тебя помнить!

— Прощай, — она замедленно протянула руку. — Мне тоже вряд ли удастся забыть о нашей любви.

— Да, встречи со мной незабываемы! — воскликнул Федулов и сбежал по ступенькам, надеясь на этом прощание закончить.

— Боже, как мало человеку надо! — скорбно проговорила Марсела.

Федулов споткнулся, поворотив к ней поганую свою морду, но ничего не сказал. Махнул рукой и, путаясь в штанинах, побрел навстречу призывным крикам жены, которая уже с подозрительностью выглядывала из-под куста боярышника, придерживая оттопыренной ногой калитку. Так они расстались. Навсегда. Однако помнить друг о друге Марсела и Федулов будут еще долго, потому что срамное пребывание на чердаке станет частью их опыта. Позор, испытанный нами, помнится ничуть не меньше, чем самые счастливые дни.

Величественно и непогрешимо прошел но кирпичной дорожке Иван Адуев, вынужденно поклонился дому — боярышник заставил. И Марсела вышла следом. Кажется, немного места занимали, а в саду сразу сделалось просторнее, дышать стало легче, да и мысли пошли не столь заскорузлые. Не замечали, как мы робеем перед дураками? Боимся, как бы они не усомнились в наших умственных способностях. Перед нормальным человеком можно дурачиться, перед дураком — ни в коем случае. Опасно.

Выпил чаю и рванул на электричку Вовушка, зажав под мышкой портфель, набитый компрометирующими документами. На этот раз он потерпит поражение. Ничего не добьется, вернется со славой кляузника и, плюнув на все, уедет в Пакистан строить металлургический гигант.

Ушел Васька-стукач. Никто даже не заметил, когда, в какую сторону. Будто и не было его. Оглянулись — нету.

Анфертьев со Светой побрели в лес, да так и не вернулись. Тропинками вышли к платформе Жаворонки, оттуда уехали в Москву.

Сад стоял тихий, опустевший и какой-то очистившийся. То ли после ночной грозы, то ли после отъезда гостей, но появилась в нем приглашающая затаенность. Редкие капли падал и с листьев, птицы, выкупанные в росе, сходили с ума от такого утра, белки шутихами резвились в ветвях, Шаман уносился вслед за гостями, провожая каждого, возвращался, лаял, срываясь на восторженный визг, вопросительно смотрел на Шихина: «Куда они все? Зачем? Ведь нам было так хорошо вместе...»

Ошеверов не мог уйти незаметно — тяжелый грузовик с мороженой рыбой требовал его забот. В промасленном комбинезоне он что-то вертел, крутил, хлопал дверцами, разогревал мотор, потом долго разворачивался в темном переулке.

Но нельзя не сказать еще об одном — Ошеверов опять вскрыл контейнер, вынул плитку морского окуня и быстрой, несколько суетливой походкой направился к крыльцу. Увидев сидящего на ступеньках Шихина, положил окуня на пол и присел рядом. Из сеней вышла Валя.

— Кажется, выжили, — сказала она.