— Не говори мне о Дженне! — огрызаюсь я. — Ты так уверен в том, что она все знала! И знаешь, что с ней сейчас? Она — труп. Лежит на каталке под простыней, точь-в-точь как Роуз. И даже если в планы Вона мое убийство не входит, я не намерена возвращаться туда, чтобы выяснять, что именно он задумал.

Зажатая в пальцах страница дрожит. Я захлопываю номер журнала в тот момент, когда буквы начинают расплываться из-за подступающих слез.

— Я не вернусь туда! — повторяю я.

Голова у меня гудит от боли. Я слышу шепот собственной крови и знаю — точно знаю! — что внутри меня прячется нечто смертоносное, чего все эти книги объяснить не смогут. Габриель подвигается ближе, и я кладу голову ему на плечо, несмотря на то, что он страшно меня разозлил. Мне мучительно необходима та защита, которую может дать только он, пусть даже эта защита временная.

— Хорошо, — шепчет он на ухо. — Хорошо. Мы найдем другой способ все исправить.

Я в это не верю, но все равно киваю. Тошнота накатывает волной, но это лишь начало гораздо более серьезных проблем. Мои нервы становятся живыми, поднимают свои лепестки, словно распускающиеся цветы. Я смотрю на Габриеля. А он стирает большим пальцем слезинку с моей щеки. Я подаюсь вперед и целую его.

Он отвечает на мой поцелуй. Открытые страницы окружают нас ребусами, которые надо разгадать. Пусть они подождут. Пусть спирали моих генов раскручиваются, шарниры расшатываются. Если моя судьба находится в руках безумца, пусть приходит смерть и делает со мной все, что хочет. Ради своей свободы я приму уродливые воронки на месте лабораторий, мертвые деревья, этот город с пеплом в воздухе. Лучше я умру здесь, чем буду жить сто лет с проводами в венах.

Я падаю обратно на матрас, и когда губы Габриеля отпускают мои, обнаруживаю, что дрожу и пылаю. Ладони у меня то жаркие, то холодные, то снова жаркие. Но я снова притягиваю Габриеля к себе, пока он не успел встревожиться.

Одна из книг сползает по матрасу, прогнувшемуся под моим весом, и ударяет меня по лодыжке, будто хочет напомнить о реальности. Я отталкиваю ее ногой — и она шлепается на пол, словно раздавленный клоп.

Во второй половине дня я собираюсь с силами, чтобы заняться уборкой. Я стираю липкие пятна с клавиш рояля и со столешниц. Сайлас моет посуду, а я насухо вытираю ее.

— Как себя чувствуешь, принцесса? — спрашивает он, подавая мне пластиковый поильник.

— Отлично! — уверенно отвечаю я.

Еще недавно он казался раздражающе высокомерным, но теперь мне думается, что мы довольно похожи друг на друга.

Он устраивает бессмысленные свиданки с юными девицами, заводит связи, которые не имеют никакого отношения к любви. Девицы приходят к нему охотно, даже с радостью, и я вижу, что они совершенно не похожи на тех, что были в веселом районе. Те принимали мужчин ради денег. В отличие от них Сайлас со своими обожательницами решили, что будут стараться получить от своих недолгих жизней все доступные им радости. И как я могу их за это осуждать? Разве я сама не делаю то же самое? Живу с обещанием смерти, думаю только о сегодняшнем дне.

Сайлас хлопает меня по плечу, и я чуть было не роняю тарелку.

— Чему улыбаешься?

— Ты о чем? День сегодня хороший, вот и все.

Сайлас поворачивает голову в сторону окна, за которым нависли сизые облака.

— Да уж.

Он решил, что я сошла с ума. Может, и сошла. Может, я заблудилась среди своих мыслей, как Мэдди: та настолько погружена в себя, что даже не удостаивает этот мир звуком собственного голоса. Иногда мне хочется увидеть то, что видит она. Интересно было бы попробовать.

— Эй! — окликает меня Сайлас. Вода течет у него сквозь пальцы. — Куда ты собралась?

— В сердце песни, — говорю я, направляясь на звуки рояля, доносящиеся из соседней комнаты.

Нина играет просто божественно. Ее левая рука с усохшей кистью свисает вниз, а правая порхает по клавишам, создавая пульсирующую мелодию, похожую на град от пуль.

Мэдди устроилась под роялем на четвереньках — лицо закрыто волосами, плечи ссутулены, глаза дико блестят. Она — зверек без стаи, маленький, но полный отваги. Я ложусь на ковер, и мы с любопытством смотрим друг на друга, то и дело моргая.

— Знаешь, как говаривал мой отец? — обращаюсь я к ней. — Он говаривал, что у песен есть сердце. Крещендо, которое может заставить всю твою кровь отхлынуть от головы к пальцам ног.

Мэдди переползает ко мне и садится на корточки. Она кажется крошкой, заглядывающей в глубокий омут, а я погружаюсь на самое дно этого омута. Веки у меня тяжелеют. Я смотрю, как она начинает расплываться, а потом исчезает, унося с собой песню и ее сердце.

— … ейн. Рейн!

Что-то едкое булькает в горле, мне плохо. Чьи-то руки подхватывают меня под мышки и вытаскивают из омута как раз вовремя, ибо меня тошнит прямо на собственные колени. Я задыхаюсь и давлюсь жгучей массой.

— Вот так, — воркует Клэр, вытирая мне лицо влажной тканью. — Выдай все.

Наверное, это был мой завтрак. Когда я открываю глаза, кажется, что кто-то намазал их жирной мазью. Меня снова выворачивает, а когда все заканчивается, меня укладывают на бок. Клэр говорит:

— Дайте девушке отдышаться. Разойдитесь.

Сайлас и Габриель что-то говорят, но я не могу разобрать ни слова. Тоненькие холодные пальчики скользят по моему лбу. Мэдди. Как мадам могла бить эту безобидную кроху?