Цветы она так и не купила – просто забыла, проснувшись слишком поздно, несколько раз переодевшись и дважды переделав прическу, и теперь очень об этом жалела. Нет, Михаил Иванович не опаздывал. Просто она приехала, как всегда, раньше. На пятнадцать минут. А до этого, вспотев от волнения – все-таки ей предстояло двойное свидание – и засунув под мышки салфетки, чтобы на платье не проявились следы, она сидела на табуретке в коридоре и следила за минутной стрелкой. Она ждала момента, когда можно будет выйти из дома, чтобы не опоздать и не явиться слишком рано. Но все равно не выдержала и поехала – сидеть и ждать было невыносимо. И вот результат – стоит в одиночестве, мерзнет в платье, на согнутых ногах, с натертыми ногами и салфетками, сбившимися в мокрый комок под мышками. А Михаил Иванович даже не соизволил явиться пораньше. Хотя мог бы. И тогда бы она сидела в фойе. На диване. Да, именно об этом она и мечтала – сесть наконец уже. Правда, переключившись на туфли, она немного отвлеклась от мыслей о Гере. О Михаиле Ивановиче она вообще думала только одно – скорей бы он уже пришел.

Он появился ровно в тринадцать сорок пять. Елена Анатольевна увидела его раньше, чем он ее, и почти минуту размышляла, не сделать ли вид, что она с ним не знакома. Какой же он все-таки… Не такой. Не Гера. Не тот мужчина, в которого можно влюбиться и с которым было бы не стыдно появиться на концерте. Может, убежать, пока он ее не заметил? Она уже почти приняла это решение и начала пятиться в сторону – побежать она физически не смогла бы, – как Михаил Иванович радостно пошел ей на встречу. В руках он держал букет, и Елена Анатольевна решила, что это добрый знак. Михаил Иванович был не в форме, а в костюме, что тоже можно было считать плюсом. Он него удушающе несло парфюмом, что нельзя было отнести ни к плюсу, ни к минусу.

– Лена! – Полицейский выдал ей букет, как будто вручил грамоту или протокол допроса для подписи.

– Добрый день, – вежливо ответила она. – Пойдемте?

Они пошли к дверям, и Елена Анатольевна не могла отделаться от ощущения, что с полицейским что-то не так. Какой-то он странный. Или просто волнуется? Может, он вообще впервые идет на концерт классической музыки? Впрочем, она тоже была не в себе. Ее шатало. Пару раз каблук подломился, и она чуть не упала – пришлось держаться за полицейского.

Они долго раздевались – Михаил Иванович помогал Елене Анатольевне снять пальто и пару раз его ронял, но подхватывал у самого пола. Потом они никак не могли решить, на один номерок вешать или на два. Михаил Иванович настаивал на одном, Елена Анатольевна хотела иметь собственный. Гардеробщице их спор надоел, и она выдала два.

– Бинокль брать будете? – спросила гардеробщица.

– Нет, – ответила Елена Анатольевна.

– Да, – ответил Михаил Иванович.

Елена Анатольевна не стала спорить, и Михаил Иванович стал обладателем бинокля и права одеться вне очереди.

– А пойдемте в буфет? – предложил он. – Пить очень хочется.

Елена Анатольевна никогда не ходила в буфет – ни до концерта, ни в антракте. Она предпочитала занять место в зрительном зале и настроиться на нужный лад. Прикрыть глаза и представить себе Геру – как он выйдет, как пожмет руку дирижеру, как посмотрит куда-то вверх и вправо, как делал это всегда, и поприветствует зал сцепленными над головой руками – эту манеру, исключительно Герину, его фирменную, она находила совершенно очаровательной. Она хотела изучить программку, подумать о музыке.

Елена вздохнула. Михаил Иванович был как ребенок, которого затащили слушать музыку, – без шоколадки или пирожного не пойдет ни за что. Так же делали маленькие дети на экскурсиях в музее. Мамы тащили их в буфет, где продавались петушки на палочке – самых ходовой товар, – и покупали сразу два. Пока ребенок держал во рту петушок, можно было не переживать – он будет послушно ходить по залам. Но без леденца за щекой управлять ребенком не представлялось возможным. И если Елену Анатольевну всегда удивлял такой подход – заткнуть рот, чтобы дите молчало и слушало о прекрасном и великом, то Лейле Махмудовне было все равно. Дети у нее на экскурсиях могли жевать, стоять на ушах, пихаться, толкаться – она была убеждена, что они все равно впитывают информацию. Но для Елены Анатольевны музей и концертный зал оставались местами, где нельзя шуметь, сморкаться, шуршать, елозить, кашлять и вообще – ничего нельзя. И уже тем более заходить в зал, когда исполнитель начал играть или экскурсовод начала говорить.

Но она смирилась и оставила Михаила Ивановича стоять в очереди в буфет за бутербродом и кофе, а сама пошла за программкой. Их у нее собралась уже целая коллекция – дома она аккуратно карандашом подчеркивала в них Герину фамилию. Программки она складывала в особую папку, которую иногда доставала и пересматривала.

Когда Елена Анатольевна вернулась в буфет, Михаил Иванович сидел за столиком. Перед ним стоял пластиковый стаканчик. Ее ждала чашка кофе.

– Ну вот! – обрадовался он ее возвращению.

Елена Анатольевна подумала, что для выражения эмоций ему не нужен богатый словарный запас. Размешивая сахар, она пыталась воспроизвести весь внутренний ритуал – представить себе Геру и настроиться на концерт. Из задумчивости ее вывел голос Михаила Ивановича.

– Я спрашиваю, что играть-то будут?

– Вот, – она положила перед ним программку. – Пойдемте в зал. У нас партер, – последнюю фразу она произнесла уже с гордостью. Не балкон, не бельэтаж, а партер – лучшие места. Пусть не первый ряд, но все же. Ей было важно не только слышать Геру, но и видеть его. Особенно в этот раз. Увидеть, как он изменился за то время, что они не виделись. И она надеялась, что он ее заметит и будет играть только для нее, как сделал это только один раз – в тот вечер, когда «переехал» к ней. Он играл Вивальди. Она сидела на диване и слушала, пытаясь запомнить этот момент, сосредоточиться на таком удивительном вечере, который он ей подарил. Но этажом выше жила многодетная семья, где старшая дочь занималась музыкой, и как раз в это время разучивала пьесу, а младший ребенок плакал. Гера соседей, казалось, не слышал. Зато Елена слышала все, и эти звуки превращались в невыносимую какофонию. У нее разболелась голова, и ей пришлось принять таблетку, от которой ее всегда клонило в сон. Гера спокойно спал на диване в гостиной, а Елена сквозь сонливую дурноту слышала, как продолжает плакать ребенок. Так началась их совместная жизнь.