— Какого тебе? У нас перерыв. Забыл, чье дело — возиться на кухне?

— У вас вроде кое-что лежит?

— Не твое дело.

Хоффманн пожал плечами, заходить не стал.

— Мои книги.

— Чего?

— Вчера я заказал книги. Шесть штук.

— Ничего не знаю.

— Тогда разумнее было бы глянуть, что там лежит. Верно?

Надзиратель постарше — не из тех, кто принимал его вчера, — снова раздраженно махнул рукой, но чуть погодя ушел в глубину своей стеклянной будки и поискал на столе.

— Эти?

Жесткие обложки. На передних обложках приклеен ярлычок «ХРАН», синие машинописные буквы.

— Эти.

Старший вертухай краем глаза глянул на задние обложки с анонсами, рассеянно полистал и отдал Хоффманну.

— «Из глубины шведских сердец». «Марионетки». Это что вообще?

— Стихи.

— Гомосятина всякая?

— Докажи.

— Да на фига мне твои пидорские книжки.

Пит достаточно основательно закрыл дверь, чтобы никто не мог заглянуть к нему, но не настолько плотно, чтобы возбудить подозрения. Он выложил шесть книг на прикроватный столик. Читатели редко требовали эти книги, и поэтому сегодня утром, когда поступил заказ из большой тюрьмы, книги были принесены из хранилища в подвале Аспсосской библиотеки и вручены водителю библиотечного автобуса запыхавшейся библиотекаршей лет пятидесяти, которая управлялась в библиотеке одна.

Пит проверил кончиками пальцев лезвие украденного на кухне ножа. Достаточно острый.

Он воткнул нож в сгиб форзаца байроновского «Дон Жуана». Шов разошелся, нить за нитью, и скоро передняя крышка переплета и корешок повисли так же, как тринадцать дней назад, когда он вскрывал книгу в доме на Васагатан. Хоффманн долистал до девяностой страницы, ухватил блок, дернул. На левом поле девяносто первой страницы обнаружилось углубление — пятнадцать сантиметров в длину, сантиметр в ширину, со стенками из папиросной бумаги, глубиной в триста страниц. Содержимое было нетронуто, в точности как Хоффманн его оставил.

Желто-белое, липковатое, ровно пятнадцать граммов.

Десять лет назад он забирал большую часть того, что получал, для собственного употребления, если получалось слишком много, мог продать кое-что, а пару раз, когда на него крепко насели, наркотик ушел в оплату неотложных долгов. На этот раз наркотики послужат другой цели. Четыре книги, содержащие сорок два грамма тридцатипроцентного амфетамина фабричного производства, помогут ему избавиться от тюремных дилеров и взять торговлю в свои руки.

Книги, цветы.

Такая малость, но сейчас ему больше и не нужно. Пути, которые он изучил за эти годы, были проверенными, и тюремная рутина не могла ему помешать.

Тогда, в Эстерокере — он прибыл туда после первой отлучки под надзором, — кто-то донес о наркотиках в желудке или в заднем проходе, и его посадили в специальный туалет с прозрачными стенами, койкой, на которой можно было лежать, и вакуумным унитазом — вот и все; в этой камере за ним наблюдали больше недели, за голым, двадцать четыре часа в сутки, трое вертухаев смотрели, как он испражняется, а потом проверяли экскременты, их глаза не пропадали из окошка, даже когда он спал — всегда без одеяла, прикрывать задницу было не положено.

Тогда у него не было выбора, долги и угрозы сделали из него человека-контейнер. Теперь он у него есть. Выбор.

Когда заключенные не спали, то ежедневно, ежечасно думали о наркотиках и о способах обойти регулярные анализы мочи. Родственника, пришедшего навестить заключенного, можно попросить принести собственную мочу, чистую, чтобы обеспечить отрицательный тест на наркотики. Однажды, еще в первые недели Пита в Эстерокере, подружка кого-то из крикливых югославов по заказу надула две полные кружки, их потом дорого продали. Анализы у всех, у кого ту мочу брали на анализ, были отрицательными, хотя половина и бродила под кайфом, зато показали кое-что другое. Все без исключения зэки, сидевшие в этом секторе, оказались беременными.

«Дон Жуан», «Одиссея», «Мое жизнеописание», «Картины Франции».

Хоффманн опустошил книги одну за другой, прерываясь, когда слышал шаги (кто-то проходил мимо двери его камеры) или какой-то странный шум. Сорок два грамма амфетамина в четырех произведениях, не пользующихся особым спросом читателей.

Еще две книги, «Из глубины шведских сердец» и «Марионетки», Пит не стал трогать, оставил на столе у кровати. Он надеялся, что эти книги ему открывать не придется.

Он смотрел на желто-белый порошок, из-за которого погибали люди.

Здесь, в тюрьме, каждый грамм стоил неимоверно дорого.

Потому что спрос превышал предложение. Потому что риск быть разоблаченным в камере выше, чем на свободе. Потому что поимка ужесточит приговор и удлинит срок.

Пит Хоффманн рассыпал сорок два грамма амфетамина в три пакетика. Он подбросит один пакетик Греку в камеру номер два, а два других — тем двум поставщикам, что сидят в корпусе «Н» на нижнем и верхнем этажах. Три пакетика с четырнадцатью граммами, которые выбьют всех конкурентов одним разом.