– Константин… Ой, извините ради бога, я отчество не знаю! – ее щеки опять покраснели.

– Сергеевич, – подсказал Обнаров. – Можно без отчества, только делайте же что-нибудь!

– Вы мне мешаете. Пожалуйста, подождите в коридоре.

Он покорно вышел в коридор и через стекло стал смотреть, как медсестра отключает капельницу, аппаратуру жизнеобеспечения, протирает пациентке лицо, проверяет шов, делает какие-то совсем не понятные для него манипуляции на животе пациентки. Затем медсестра подкатила белую ширму и заслонила ею от него жену. Когда же, наконец, ширма была убрана, Обнаров увидел в руках медсестры металлическую ванночку, наполненную скомканными, пропитанными кровью марлевыми салфетками.

– Теперь заходите. Сейчас Сабуров придет.

Обнаров сел на краешек кровати, склонился, осторожно поцеловал жену в губы.

– Как ты?

– Где сын? – очень тихо, но твердо спросила она.

– Сейчас придет доктор, я попрошу, чтобы нам его принесли. Ты молодец! Я горжусь тобой!

– Он в аварии не пострадал?

– Нет! С ним все хорошо.

– Тогда почему ты плакал?

– Я?! – он удивился вопросу.

– Я чувствовала твои слезы на ладони, когда ты держал мою руку.

– Что ты…

Он улыбнулся, опять поцеловал жену.

– Я сейчас страшная, да?

– Страшная? Что ты, глупыш! Ты же знаешь, ты очень красивая женщина, только…

– Что «только»?

– Худенькая очень! Я уже привык к своему толстенькому бегемоту.

Ее бледные губы дрогнули, раскрылись в улыбке.

– Ты больше не уедешь? Мне так плохо без тебя…

– Я буду рядом. Я больше никогда не оставлю тебя одну! Никогда. Слышишь?

Он снова осторожно и нежно стал целовать ее лицо, руки и шептать тихонько, чтобы слышала только она: «Я люблю тебя, родная. Очень люблю!»

– Как вам это понравится?! – громовым голосом возвестил Сабуров. – Не успели родить, уже целуются! Завтра переведем вас в вашу палату, Таисия Андреевна. С ребеночком тоже все в порядке. Педиатр его уже осмотрел.

– Я пить очень хочу. Можно? – спросила Тая.

– А вот Мариша, как раз несет вам воды

– Давайте я помогу.

Обнаров взял у медсестры стакан и, осторожно приподняв Тае голову, стал поить ее водой из стакана.

– Маришенька, отведите Константина Сергеевича к сыну, а я пока Таисию Андревну посмотрю.

Обнаров нехотя поднялся, сжал жене руку.

– Тая, я сейчас вернусь.

– Куда вы? Сюда нельзя посторонним! Я сейчас охрану вызову! – строго крикнула медсестра Обнарову, вошедшему в блок для новорожденных.

– Света, нам Сабуров разрешил, – ответила шедшая следом за Обнаровым медсестра Марина. – Это отец ребенка Ковалевой. Сабуров разрешил посмотреть.

Медсестра недовольно хмыкнула, встала из-за стоявшего в дальнем углу коридора столика и нехотя пошла навстречу:

– Что это он разразрешался?! Только грязь мне сюда носите! Смотрите. Сюда, к окну, идите. Второй слева и есть Ковалев.

Медсестра ткнула пальцем в стекло большого, точно витрина, окна и равнодушно пошла назад за свой столик.

За окном в небольшой, ярко освещенной комнатке, стояло семь детских кроваток. В кроватках спали, мирно посапывая, малыши. Обнарову показалось, что они все были похожими друг на друга, точно близнецы, маленькие, сморщенные красноватые личики, одинаковые пеленки, одинаковые одеяльца-конверты. Он смотрел на детей и все еще не мог привыкнуть, поверить, что один из них его сын. Ему было жалко их всех, таких крошечных и беспомощных. Он коснулся ладонями стекла, чтобы лучше рассмотреть, прильнул к нему носом и лбом.

«Второй слева… – повторил он для себя пояснения медсестры. – Господи, когда же он вырастет? Такой маленький!»

Сын зевнул, пошевелил головкой, неспеленатыми ручками. Только теперь Обнаров заметил, что сын был одет в распашонку, которую он купил ему в Лондоне и переслал посылкой с Шалобасовым жене. Нет, он все же был непохожим на других детей, он был похож на него самого в далеком-далеком детстве, это Обнаров помнил по черно-белым фотографиям, которые бережно хранила мать. Личико сына не было красным, как у остальных, оно скорее было смуглым, словно очень загорелым, и волосы были не светло-русыми, как у остальных, а темно-темно-русыми, почти черными, совсем как у него самого.

Он смотрел на малыша и пытался разобраться в своих чувствах. Чувства были противоречивыми и сложными. Он пытался перевести их в слова, но, к своему удивлению и стыду, ничего, кроме жалости к крохотному существу, не было в эмоциональном запасе, более того, свербело гаденькое, что-то неродное, чужое. С разумом было проще, разум отчетливо сознавал: это мой сын, мое продолжение, мужик, богатырь! Но так хотелось, чтобы и чувства отозвались. «Может, это потом придет?» – пытался найти компромисс Обнаров.