Шрифт:
Она подошла к нему, тронула за плечо, прижалась щекой к его спине, где-то между лопатками.
– Самое страшное, что даже грубияна я не люблю меньше.
Дверь с шумом распахнулась, и в номер влетел разгоряченный спиртным режиссер Олег Наумов.
– Куда ты делся-то? Костя, ждем только тебя. Еда, водяра, б…ди – все готово! Девки уже сами на х… лезут.
Вдруг он заметил Таю, смущенно пробормотал: «Здрасьте. Извините…» – и попятился, поспешно прикрыв за собою дверь.
В тишине лишь настенные часы нудно отсчитывали минуты.
– Что же ты? Иди, развлекайся, – толкнув мужа плечом, произнесла Тая. – У тебя, я вижу, сложившийся график. Водка… Девки… Права была регистраторша.
– Непременно пошел бы. До того, как женился на тебе.
– Ах, извините, Константин Сергеевич!
– Ты просто вздорная девчонка, Тая!
– Я слишком правильная беременная жена, Костя.
– Пойми ты, глупая, пять месяцев, что мы вместе, слишком небольшой срок, отделяющий меня от прежней, разгульной жизни. Не все привыкли. Олег Наумов еще помнит наши роскошные кутежи в экспедициях, с водкой, бабами, развратом до утра.
– Не оправдывайся. Противно!
Она замолчала. Она стояла, обняв его за плечи, коснувшись щекой его спины.
– Давай прекратим этот пустой разговор. Ты слишком молода, чтобы учить меня жизни. К тому же твой максимализм…
От плеча ее рука поползла все ниже, ниже, потом щекой она заскользила по его спине. Он вздрогнул, резко обернулся, подхватил ее оседающее на пол тело.
– Тая, что? Что с тобой?!
Он взял жену на руки, понес на кровать.
– Голова… – слабым голосом прошептала она. – Что-то голова закружилась…
– Приляг. Тебе вредно нервничать. Дорога вымотала тебя, ты устала. И поесть тебе надо. Сейчас я что-нибудь придумаю.
– Нет, – Тая поймала мужа за руку, – не уходи. Побудь рядом. Мне так хорошо рядом с тобой, – с застывшими, готовыми вот-вот хлынуть слезами она стала целовать его руки. – Я так соскучилась… Только не кричи на меня. И не гони.
Обнарову стало стыдно и неудобно и за свою грубость, и за свою глупость, и за эту чистую, трогательную ее нежность.
– Как ты могла подумать, что я не люблю тебя? Милая моя, нежная моя, родная моя, я люблю тебя так сильно, что щемит сердце. Я просто… Я просто немного не отошел от материала. Я все еще цепной пес. И я очень боюсь за тебя. Я должен знать, что ты в безопасности, а не разъезжаешь по зимним скользким дорогам. Понимаешь? Мне тридцать пять. Я очень хочу, чтобы у нас был ребенок. Мне это нужно. Я очень жду этого. Ты – мое счастье! Я не могу жить без тебя. Мне никто, кроме тебя, не нужен ни на ночь, ни вообще. Понимаешь?! Никакие бабы… В разлуке с тобой я тоскую. Ты снишься мне. Я просыпаюсь и целую твою фотографию. Я звоню тебе, и у меня слезы на глазах от нежности к тебе. Я…
Обнаров запнулся, спазм перехватил горло.
– Прости меня, – наконец выдохнул он и спрятал лицо на ее груди.
Ладошкой она вытерла слезы.
– Ты никогда мне этого не говорил.
Вымотанная дорогой, переживаниями, она вскоре уснула.
Тая проснулась оттого, что он осторожно трепал ее по щеке.
– Сонечка, просыпайся!
– Костя, что случилось? Почему ты собрал вещи?
– Мы уезжаем. Вернее, переезжаем.
– Куда?
– Туда, где действительно тепло и уютно. Здесь нельзя оставаться, иначе ты простынешь.
– Я поражаюсь, как ты здесь неделю продержался? Я в шубе, укрытая двумя одеялами, окоченела.
– Я свое отболел год назад, под Архангельском, где натуру для «Капитана» снимали. Этой зимой массовка мерзнет там же. Ползали мы тогда с англичанами в снегу по самые уши. Две турбины нам метели устраивали, Антарктику… Еще не известно, где теплее было: в настоящей Антарктике или у нас. Воспаление легких, температура, уколы, болезненный бред… Про горло и насморк я не говорю. Это такие мелочи! Думал, сдохну. Ничего. Прошло. Пожалуйста, вставай. Машину я уже прогрел.
– Я замерзла. Я хочу в тепло. И я очень хочу есть. Костенька, поищи мне какой-нибудь сухарик или корочку хлеба. Иначе мне будет плохо.
Тая поежилась, потеплее запахнула шубу.
Он присел перед нею на корточки, подал пакетик с ванильными сушками.
– Ой! – Тая радостно заулыбалась. – Мои любимые!
Она погладила его по щеке, чуть смутилась.
– Я капризная, да? Я доставляю тебе много хлопот?
– Это приятные хлопоты.
Обнаров смотрел, как с удовольствием жена уплетает сушки, и счастливо улыбался.
Спектакль на бойких салазках катился к финалу. Зал был замечательный. Он молчал и замирал там, где нужно было замирать и молчать, он взрывался смехом там, где смех изначально предполагался, он не давал лишних аплодисментов, но и был щедр там, где щедрость была заслуженной. Любовная составляющая сюжета пьесы была настолько сильной, что энергетика на сцене искрила, мощными потоками проникая, вливаясь в зал.
Когда упал занавес, зал взревел овацией. Крики «Браво!» не прекращались минут десять, а шквал аплодисментов был еще дольше, так что усталые актеры, взявшись за руки, выходили на поклон бессчетное количество раз. «Берлинская стена» всегда нравилась зрителю.