– Прекратите! Прекратите, Шерстнёв! – кричала гримерша. – Талгат Сабирович, сюда! Сюда, скорее!

– Охрана!!! Милиция!!! – истошно вопила помреж Валя и неуклюже, по-женски, отпихивала Андрея Шерстнёва от Обнарова.

Подбежавшие милиционеры тут же скрутили Шерстнёва, враз потерявшего к событиям всякий интерес.

– Оставьте его, – сказал Обнаров.

Он сплюнул кровью, рявкнул:

– Да отпустите, я сказал! – и пошел на площадку.

Вечером Обнаров приехал к сестре.

– Привет, Наташка!

– О, братец изволили пожаловать! Счастье-то какое! – всплеснула руками та и подозрительно стала следить за тем, как неуклюже, боком Обнаров протиснулся в приоткрытую дверь, как, слегка пошатываясь, стал снимать куртку и ботинки.

Сестра подошла, обняла и демонстративно понюхала.

– Ай, молодца! – нараспев сказала она. – Узнаю поганца. Жорик! Порежь лимон и завари чай, покрепче. Будем заслуженного артиста спасать.

– Костя, может, лучше еще по рюмашке, и у нас заночуешь? – крикнул из кухни шурин.

– Я вам покажу «по рюмашке», латентные алкоголики!

Из дальней комнаты в прихожую ураганом влетели двое мальчишек в мушкетерских костюмах. Они тут же повисли на Обнарове и, дергая его за руки и за свитер, стали наперебой клянчить:

– Дядя Костя! Дядя Костя! Поиграй с нами в мушкетеров! Ну пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста!

Обнаров обнял мальчишек.

– Привет, мои хорошие.

– Так! Марш в комнату. У нас взрослый разговор, – потребовала Наташа.

Но ребятня точно не слышала. Тогда Наташа взяла за руки сыновей и, несмотря на их просьбы и протесты, невозмутимо повела на второй этаж, в детскую.

– Здравствуй, Жора.

– Привет, Костя!

Стоя на пороге кухни, Обнаров не без интереса смотрел, как одетый в белый халат и белую врачебную шапочку Журавлев сосредоточенно месил тесто.

– Что, и пироги будут? – едва скрывая улыбку, уточнил Обнаров.

– Если часика два подождешь, то обязательно будут. Чего случилось-то?

Обнаров пожал плечами.

– По-твоему, родственники нужны только когда что-то случилось?

Он прошел к дивану, сел напротив Журавлева.

– Жорик, тебе заняться больше нечем?

Журавлев не обиделся.

– С Таей поцапался?

Обнаров усмехнулся, грустно, с издевкой.

– У меня на морде написано?

– Он просто боится, – сказала Наташа, входя. – Боится пережить еще раз те страшные полгода. Боится за нее, боится за себя. Боится, что не хватит им сил, везения. Боится, что Бог от них отвернется. Нервы. Ожидание. Жалость, к себе, к ней. Страхи, вымышленные и настоящие. Психика не выдержала. Вот, Жорик, он и напился.

Согбенная поза, безысходно опущенные на колени руки, усталый, затравленный взгляд… Ничем сейчас Обнаров не напоминал того, кого любили и хорошо знали.

Наташа села рядом, обняла брата за плечи, поцеловала в щеку.

– Сознательно ты ее не винишь. Но в твоем подсознании сидит модель счастливой супружеской жизни, без больниц, без лекарств, без тяжелейших периодов реабилитации, без жизни на разрыв. Подсознательно ты делаешь жену виноватой. Ведь реальность и желаемая модель не совпадают. В этом у тебя виновата Тая.

– Прекрати! – с нажимом произнес Обнаров.

– Чаша подсознания переполнена. Уже плотно задействована эмоциональная сфера. Это я тебе как врач говорю. С Таей, пережившей тяжелую психологическую травму, работали психологи. Ты же варился сам в себе. А помощь тебе нужна, и не меньшая. Хочешь, я позвоню знакомому психоаналитику?

– Нет.

– Костя…

– Я сказал – нет!

– Если ты любишь ее, тебе придется еще многое пережить. Права быть слабым ты не имеешь. Если разлюбил, принимай радикальное решение прямо сейчас и не мучай ни ее, ни себя.

– Спасибо, родственники, за поддержку!

Он резко поднялся и пошел к выходу. От этого короткого разговора даже хмель иссяк.

– Костя, а чай с пирогами? – растерянно сказал Журавлев.

– Катитесь вы с вашими пирогами и с психоанализом вашим!

Искупав и уложив сынишку, Тая на кухне мыла посуду.

– Поговорим? – осторожно предложил Обнаров.

Она безразлично пожала плечами.

– Я не вижу твоей дорожной сумки.

– Я не поеду.

– Что значит «не поеду»? Это нужно, Тая. Всего на неделю. Доктор Михайлович ждет нас.

Она обернулась, улыбнулась, и нельзя было понять, что означает эта улыбка.

– Это из-за вчерашнего, да? Глупо. Глупо! Ну, прости меня! Хотя, если разобраться, вчера не было ничего такого…