– Ты не уйдешь?

– Никогда.

– А почему лег поверх одеяла?

– Током бьет.

Мороз поскрипывал снегом под торопливыми шагами, искрился инеем на заледеневших ветках, студил дыхание, забирался под теплый финский пуховик. Луна, точно холодный уличный фонарь, висела над кронами деревьев. В темном вечернем небе луну окружал мутный световой ореол – предвестник сухой морозной метели.

Обнаров поежился от бьющего в лицо колючего ветра, в который уже раз пожалев о забытых дома перчатках, на ходу поудобнее перехватил зажатые в замерзших руках пакеты с продуктами, шумно шмыгнул носом и легкой трусцой побежал по тротуару через двор к подъезду.

– Костя! Костя, подожди!

Обнаров остановился, заскользив подошвами по утоптанному снегу.

Из припаркованной недалеко машины вышел человек и, гулко хлопнув дверцей, пошел к Обнарову.

– Талгат?! Что ты здесь делаешь?

Обнаров поставил на снег два пакета, что держал в правой руке, и протянул Саддулаеву руку. Рукопожатие было радушным, крепким. Мужчины коротко обнялись.

– Рад видеть тебя, собачья твоя душа! – сказал режиссер.

– Слушай, я замерз совсем. Пойдем в подъезд.

От тепла радиатора отопления окоченевшие пальцы щипало и кололо, точно иголками. Обнаров старательно растирал их, и это занятие, похоже, было единственным, что его по-настоящему интересовало. Саддулаев говорил долго, убедительно, но ответ был кратким:

– Нет, Талгат, даже не уговаривай.

– Костя, какая, к чертям, премьера без тебя?

– Поезжай. На премьеру опоздаешь.

– Что сейчас у тебя, Костя? Занят чем?

Обнаров безразлично пожал плечами.

– Ничего особенного. Озвучка. Виктории Наумовой голос главного героя не нравится. Вот, озвучиваю вместо Ивашова ее новый проект. К празднику Победы две песни пишу для ТВ-канала и стихи о войне на радио.

– Это не занятие. А Зураб Гагурия? Мне сказали, ты безвылазно в Тбилиси был.

– Был. Неделю назад закончили.

– Хорошо. Ты мне нужен, Костя. Только ты. Это хорошие деньги.

Обнаров нахмурился, глянул на часы.

– Извини. Я не могу это сейчас обсуждать. Сын должен вот-вот проснуться. Давай позже. Позвони мне.

– Костя, ты мне нужен еще вчера. Ты понимаешь? Вот твой гонорар, – и Саддулаев сунул в пакет с продуктами объемный сверток. – В долларах… – с нажимом добавил он.

Обнаров прищурил левый глаз, посмотрел в сторону кабинки вахтера, точно ища поддержки именно там, потом на сверток и очень тихо сказал:

– Талгат, у меня жена два дня как из больницы. Я не хочу объяснять, но я должен быть рядом. Хотя бы какое-то время.

Саддулаев сжал плечо Обнарова, кивнул.

– Я узнал только сегодня. Костя, если чем-то могу помочь…

Обнаров улыбнулся виновато.

– Не трогай меня хотя бы две недели, ладно? Сейчас у меня, правда, край.

Город засыпал. Засыпали погасившие свет дома, засыпали заваленные снегом деревья в парке, засыпали дороги, пропустив, наконец, схлынувший поток машин, засыпали уставшие за день горожане, посапывая в своих и не в своих, но теплых постельках.

В сонной тишине уснувшего города, укутавшись в добротную шубу из норки, спрятав нос в ее роскошный воротник, Тая стояла на балконе и смотрела на звезды. Свет в комнате не горел, свет уличных фонарей остался где-то далеко внизу, и любоваться картиной звездного неба ничто не мешало.

Едва различимые шаги, настороженный голос: «Тая?»

Она распахнула дверь и поманила мужа рукой.

– Уснул? – шепотом спросила она.

– Сразу. Наташка, ты и мама его сегодня здорово измучили. Он столько никогда не играл и не ползал.

Обнаров обнял жену за плечи.

– Таечка, холодно. Нельзя тебе. Пойдем домой.

– Морозы опостылели. Жаль, что мы не можем погулять. Я так хочу пройтись по свежему скрипучему снегу, потрогать его руками…

– Потерпи. На улице слишком холодно. Тебе нельзя сейчас на мороз. Идем в тепло.

– Завтра Новый год… Так хочется елку, настоящую, чтобы хвоей в доме пахло.

– Будет тебе елка.

– Помнишь, как мы отмечали прошлый Новый год?

– Таечка… Это безобразие забыть невозможно! Как мы не оказались в полицейском участке, я до сих пор не понимаю. Еще удивительнее, что не пострадал никто.

– Почему, сначала все было прилично.

– Да, если не считать ту несчастную кафешку, которую мы благополучно спалили, запуская прихваченный с собой китайский контрафакт. Белый снежный склон, степенные австрийцы, холодные французы, флегматичные немцы, благородные Альпы по кругу, и мы с пьяными мордами, с бутылками водки в руках горлопаним наш советский гимн, любуясь взлетающей на воздух кафешкой и перемежая пение одобрительным отборным русским матом.