Кочегар выгреб из огня раскаленный болт и бросил его в ведро с морской водой. Такой водой нельзя мыться, но он использовал песок и пепел, и понемногу кожа его приобрела иной, уже не такой безнадежно черный цвет.

Котельную освещали две лампы. Одна висела перед манометром, чтобы можно было следить за давлением в котлах, вторая раскачивалась в углу, чтобы подносчик угля знал, куда ставить ноги. В мире мертвых человек не догадывается, что существует зеленая земля, лампы искусственного света, керосиновые фонари, не говоря уж об электричестве. Небольшое динамо могло бы осветить все закоулки «Йорики», но глупо кормить рыб деньгами, не правда ли? Вот я и видел лампы, найденные при раскопках Карфагена. Чтобы изучить их форму, достаточно сходить в музей, например, в отдел Древнего Рима, там среди других гончарных изделий можно увидеть наши лампы. Они состоят из сосуда с втулкой, в которую загнана плотная пакля. Сосуд заполняется тем же веществом, которым заполнена лампа с осколком стекла, освещающая нашу каюту. Четыре раза в час необходимо подрезать неровный фитиль, тогда все помещение наполняется черным дымом и плотными тучами сажи, похожими на аргентинскую саранчу. Подравнивают фитиль голыми пальцами. Больше нечем. То же приходилось делать и в этом аду.

Станислав уже закончил вторую вахту. Сил у него не было, все же он задержался на час, чтобы помочь мне освоиться в котельной. Кочегар обслуживал девять печей. А носильщик должен был подтаскивать для них уголь. Правда, прежде чем поднести, следовало выполнить еще одну работу. Ее обязательно надо было выполнить, иначе давление в котлах может упасть, а поднимать его приходится долго. Предыдущая вахта оставила для меня некоторый запас угля, я тоже должен был, уходя, оставить им некоторый запас, естественно за счет своих сил. С двенадцати до часу я вел подготовительную работу, а в три начал выносить раскаленный шлак. То есть за два часа я должен был натаскать уголь для всех девяти топок идущего полным ходом корабля. Если уголь лежит недалеко от топок, с этим справится любой нормальный работник. Но если он лежит там, где всегда лежал на «Йорике», то тут нужны три или четыре человека, не меньше. Но я делал эту работу один. Потому что я мертвец, а мертвецы все выдержат.

И мой сообщник кочегар, пролетарий, так же низко упавший, как и я, подгонял меня знакомыми словами: «Угольщик, скотина, шевелись!» И я, галерный раб, чувствовал что-то вроде гордости, как тот идиот, которому кайзер лично вешает медаль на грудь.

Кочегар загрузил три топки, потом открыл еще три. Над каждой был написан мелом свой номер. Загрузив топки, кочегар взялся за третью. Длинным железным ломом он начал сшибать запекшийся раскаленный шлак. Это было нелегким делом, и из открытой дверцы с ревом вырывался отчаянный жар. Кочегар и я были только в штанах, ничего другого. На ногах у него обмотки, я оставался в башмаках. Воздух настолько раскалился, что дышать стало совсем нечем. Время от времени кочегар с ругательствами подпрыгивал, стряхивая с ног раскаленные куски угля. Жар стал совсем невыносимым, но я успевал заливать раскаленную массу, вывернутую из печей, взрывы пара заставляли нас отскакивать в сторону. Эта работа продолжалась вечность, и нельзя было остановиться даже на секунду, потому что мы, как я уже говорил, сразу потеряли бы давление пара. Все тут, на «Йорике», служило для утяжеления жизни и труда экипажа. В котельной было тесно. Пространство ее было меньше пространства топок. Когда кочегар работал ломом в топках, это требовало от него почти акробатического умения. Он спотыкался на кучах угля, он разбивал косточки на пальцах о железные стены, случалось, падал на раскаленный шлак. Особенно при качке корабля, когда невозможно было понять, в каком положении ты окажешься через секунду. Корабль мертвых, yes, Sir! Есть корабли мертвых, которые эффективно производят трупы в себе самих, и есть такие, которые производят трупы вовне, но «Йорика» создавала их и в себе и снаружи, такой это был корабль.

Другой кочегар тем временем обмылся той же горячей водой, и черными остались только круги вокруг глаз, сразу сделавшие его похожим на скелет. Натянув штаны и изодранную грязную рубаху, он полез вверх по горячей лестнице. Я успел даже увидеть номер змеи, исполненный им перед бьющей из трубы струей пара. Подготовив мне несколько куч угля, Станислав вытер лоб грязной рукой:

– Всё! Я кручусь тут почти пятнадцать часов. В пятой топке надо выгрести шлак. Хорошо, что ты попал на «Йорику». Один я дальше не выдержу. Хорошо, что нас теперь двое. Только у каждого не по две вахты, как ты думаешь, а по три, и еще час на то, чтобы поднять шлак наверх. Доходит? А утром еще следует спустить шлак с палубы в море, потому что ни в одном порту нам не позволят такое сделать. А это еще четыре часа работы.

– Но ведь за это должны платить сверхурочные! Двойная вахта, уборка шлака с палубы!

– Ну да, – согласился Станислав. – Только никто не платит.

– Разве это не указано в договоре по найму?

– Если и указано, не имеет значения.

– А что имеет значение?

– Только то, что ты действительно получаешь. То, что на бумаге, остается только на бумаге. Никто не даст тебе столько денег, чтобы хватило на чистую одежду. В чистых башмаках и в чистой рубахе ты можешь сбежать в первом же порту. Поэтому тебе дадут денег только на виски. В своем рванье ты везде будешь выглядеть как дезертир. Тебя и поймают как дезертира и вернут снова на «Йорику». А если так случится, то впредь тебе и на виски придется вымаливать на коленях. А виски понадобится, хоть ты и мертвец. Надо же и мертвецу иногда боль снимать. Так что привыкай. Легкой ночи! У меня нет больше сил, Пипип.

– Святая Богородица, сволочной Гавриил, мохнатые рога, мерзкие рожи!

Огонь выплеснулся из топки, будто действительно адская печь изрыгнула его. Ничего святого здесь давно не было, все святое вызывало только поток грязной брани у кочегара. Ничего не понимая, я спросил:

– Что случилось?

И он ответил, готовый всех поубивать:

– Сучьи хвосты, мразь, курвы! Шесть решеток выпали в топках!

Уходя, Станислав сказал, что выпавшая решетка стоит крови.

Но он имел в виду только одну, а здесь одновременно выпало шесть.

Поставить шесть раскаленных решеток стоит не просто крови, это еще и разбитые пальцы, облезающая от ожогов кожа, сочащиеся липким потом мышцы. Пока мы возились в кромешном аду, как черви, пар все падал и падал. Одна мысль о том, что его придется поднимать именно нам, приводила нас в неистовство. В ту ночь я стал другим. Совсем другим. Я поднялся над богами. Я был свободен и мог проклинать всех богов, как хочу, делать все, что мне нравится. Никакой человеческий закон, никакая божья заповедь уже не влияли на мои слова и поступки, потому что я никак и никем не мог быть наказан. Ад это рай. Никто не способен придумать муки, которые испугали бы меня. Как бы ни выглядел ад, он все равно избавление. Хотя бы от тех мук, каких стоят решетки, выпавшие в зольник.

Никогда шкипер и оба старших офицера не спускались в котельную. Никто не хотел добровольно спускаться в преисподнюю. Они только заглядывали сверху в шахту, если проходили мимо нее. Даже инженеры осмеливались спускаться вниз только во время стоянок в бухте, когда чумазая банда чистила, мыла, стирала или занималась другой совершенно обыкновенной работой. Но и тогда инженеры относились к чумазой банде с осторожностью, как настоящие дипломаты. Потому что эти чумазые негодяи всегда могли запустить в них тяжелым молотком. Что для нас карцер или тюрьма? Полные пустяки по сравнению с раскаленным адом.