Воскресенье, 31 декабря. Борхес считает, что „The End of the Tether“ [76] — замечательная повесть, и задается вопросом, могли слепой, подобно капитану из этой повести Конрада, в течение нескольких дней скрывать свою слепоту? Конрад пишет о мраке у слепого: Борхес говорит, что никогда не ощущает мрака; он тоскует без тьмы. Мир для него отдает голубоватыми, либо желтоватыми, или оранжевыми тонами.

Воскресенье, 21 октября. Борхес говорит, что ему приснился сон: ужасно сильный карлик запихивает ему в рот перья, которые затем оборачиваются птицами. Отмечает: „Странно, за минуту придумываешь такие несуразности“. Рассказывает еще: „Снилось мне также, что я нахожусь в библиотеке с бесчисленным множеством одинаковых книг. Они переплетены. Без названия или имени автора. Вроде бы книги с краткими мыслями или фрагментами. Я читал какие-то из этих фраз: они были непонятны. Я хотел уйти и не находил выхода. У господина, который находился в библиотеке и во сне был одним из моих друзей, я спрашивал, где дверь для выхода. ‘Вообще-то ее нет’, — отвечал тот“. Борхес добавляет, что Джонсон (в беседе с Босуэллом) [77] и Шопенгауэр отмечали следующее: порой в сновидениях побочному персонажу известно то, о чем не знает центральный персонаж, которому снится сон.

Суббота, 26 января. Борхес: „В происходящем не бывает ничего романтичного. Романтика рождается из ностальгии“.

Понедельник, 25 августа. Борхес рассказывает, что впервые он вырядился на маскарад в костюм дьявола. Опыт ему понравился: ему показалось, что в этом наряде он неотразим. Его сестра Нора надела костюм клоуна. Я видел фотографию Норы в этом костюме [78] . Она смеется, ужасно довольная. Рассказывая о том, как он радовался своему наряду, Борхес отмечает: „Ошибка. Важно понять, что жизнь состоит из совершения ошибок и их преодоления. Ошибки столь же нелепые, как считать себя неотразимым в костюме дьявола: то, что я стал ультраистом, то, что потом вступил в радикальную партию, — последняя ошибка оказалась наихудшей“.

Пятница, 8 января. Беседуем о том, как мы начинали в литературе. Борхес говорит: „Я писал со словарем синонимов и всегда старался употребить самые диковинные слова. Когда мне удавалось вставить их в мои сочинения, я очень гордился и думал, что критика отметит, как я раскопал это старое, столь полезное слово. Однако те же самые слова, когда я читал мои тексты дома, вызывали у меня чувство стыда“.

Пятница, 19 марта. Бьой: „Для дружбы между двумя писателями желательно, чтобы каждый одобрял книги другого“. Борхес: „Не одобрял, а смирялся с ними“.

Понедельник, 13 декабря. Борхес рассказывает сон. Он идет со мной по туннелю с шероховатыми стенами. Я низенький, почти ребенок. Он несколько напуган, потому что туннель, кажется, тянется бесконечно. Словно догадавшись о его тревоге, я ему говорю: „Сейчас найдем выход. Дверь справа“. Борхес видит дверь и говорит: „Она слева“. Я отвечаю: „Значит, нам это снится“.

Понедельник, 13 февраля. Последние вести о Борхесе и Марии [Кодаме] [79] , сообщенные Фанни [80] Сильвине: Борхес уже ни с кем не видится, не только с нами, но и с Ноэми Улья или Алифано [81] . Утром принимает журналистов et alii [82] . Потом обедает и устраивает сиесту. Потом приходит Мария, они работают и ужинают, у него не остается времени видеться с кем-то еще. Фанни заключает: „На деле она хочет именно этого: чтобы он больше никого не видел“. Если это окажется правдой, я не удивлюсь: несколько моих приятелей прошли через нечто подобное. Сама Сильвина, при возможности, сделала бы со мной то же самое.

Среда, 30 января. Бьой: „Надо бы закончить перевод ‘Макбета’“. Борхес: „Конечно. Какие трудности? Никаких. Более-менее настроить слух на одиннадцатисложный стих. Нынче ни у кого нет слуха. Никто не способен распознать восьмисложник. Каким бы плохим ни оказался наш перевод, он будет лучше ‘Гамлета’, переведенного Андре Жидом“. И добавил, что теперь никто не умеет писать прозой, приемлемой с грамматической или разговорной точки зрения.

Среда, 27 ноября. Звонит Панчо Муратуре [83] , просит отвезти Борхеса сегодня вечером к Альберто Касаресу [84] . Я говорю: „Борхес улетает в Италию“. Звонит Касарес: „Борхес остался и придет в книжный магазин“. Вечером иду в книжный магазин. Борхес хорошо выглядит. Рассказывает мне, что Талейран, умирая, все сетовал: ‘Quel tourment’. Король, будучи рядом, спросил: ‘D'ej`a?’ [85] ».

Его забирают в полдевятого.

Понедельник, 12 мая. Сегодня говорил с Борхесом, он в Женеве. Около девяти, когда мы собирались завтракать, зазвонил телефон. Подошла Сильвина. Вскоре я понял, что она говорит с Марией Кодамой. Сильвина спросила, когда они возвращаются; Мария на вопрос не ответила. Сильвина поговорила и с Борхесом, снова спросив: «Когда вы возвращаетесь?». Она дала мне трубку, и я поговорил с Марией. Сообщил ей мало значащие новости об авторских правах (из вежливости, чтобы не переходить на патетику). Она сказала, что Борхесу нездоровится, он плохо слышит и повышает на нее голос. Возник голос Борхеса, я спросил, как он поживает. «В общем, средне». «Я хочу тебя видеть», — сказал я. Странным голосом он ответил: «Я больше никогда не вернусь». Соединение оборвалось. Сильвина сказала: «Он плакал». По-моему, да. Думаю, он звонил, чтобы попрощаться.