– Дикая, – буркнул Сергей. – Как эту тетю зовут? – спросил у Вовки.

– Которая в платке?

Вовка отпаснул мяч Дмитрию, сделал жест рукой, словно бинтовал голову, и прошептал:

– Тетя Лена?.. Она пуганая.

«Так и знал, – подумал Сергей. – Пыльным мешком из-за угла».

– Это как понять? – удивился Дмитрий.

– Говорить не умеет и не слышит. Папка ее напугал.

– А ты откуда знаешь?

– Мама рассказывала.

– Так она что? Глухонемая? – Сергей облегченно вздохнул.

– Выходит, так, – подтвердил Дмитрий. – Вот тебе и «дикая».

– Значит, глухонемая, а я-то, дурак…

– Дядя Сережа, а почему вас «шабашниками» зовут?

– «Шабашниками»?.. Деньги зарабатываем, много денег, но и работаем… Может, поэтому? А может, потому, что летом любим вот в таких Красавках работать. В городе есть такой воздух?

– В городе ребят больше, а тут и поиграть не с кем. А вы завтра еще придете? Я мяч принесу.

– Кто ж за нас гараж будет строить? А, Вовка?.. Старый-то видел какой? Дырка на дырке и дыркой погоняет. Вот в следующее воскресенье – пожалуйста.

– А это скоро?

– Через неделю.

– А это много дней?

Матвей осмотрел печь, подергал задвижки, понюхал, пощупал – понял:

– Коллектор засорился, вот этот, – постучал указательным пальцем по тыльной стороне печи. – Чистить надо.

– А вы бы не могли? Я заплачу за работу.

– Клавуся, ну что ты говоришь? Глина есть?

– Найдем. Много надо?

– Две хорошие горсти, и залей водой. А мне дай пока молоток и нож. Наверное, лет десять не чистили?

– Может, и больше.

Высокий парень Матвей, широкоплечий, лицо – батон с изюмом – вытянутое и в больших черных родинках. Нравилось Клавуське смотреть, как он работает. Руки ловкие, крепкие, в аккурат для работы изготовлены.

– Спасибо тебе… Прямо и не знаю… И быстро-то как!

Поливала Клавуська водой из алюминиевой кружки Матвееву спину, глядя на перекатывающиеся под темной кожей мышцы. Не удержалась и погладила парня по загривку, словно смахнула что-то.

– Шустро у тебя получается, – сказала она, вздохнув. – Прямо и не знаю, чем тебя отблагодарить. Водку пить будешь? Или деньгами мо… Ой!.. Что ты… Дед увидит. Ручищи-то у тебя… Да пусти же ты, пусти. Давай хоть в избу зайдем – люди увидят.

Страшно ночью в Волчьей пади. Сюда и днем-то не всякий пойти осмелится… Бабка Агафья, похожая на сухой сучок, без всякой боязни шагала с кочки на кочку. Изредка нагибалась, срывала несколько травинок, шептала себе под нос древние, как она сама, слова и дальше топала, и опять нагибалась за травкой, и опять «колдовские» слова… Сама-то ладно – ворожея, но и девушку за собой тащила в столь жуткое место: и кикиморы, говорили, здесь водятся, и лешие, и водяные с русалками. Однако не из пугливых оказалась молодка, след в след за старухой шагала, ни нечисти лесной не пугалась, ни гулких болотных вздохов.

Вот и кончились кочки. Старуха и молодка вышли на мшистую сухую поляну. Деревянный ветхий шалаш в центре поляны, а в глубине строения – пахнущая прелыми листьями яма с водой, украшенной лунным бликом.

Ворожея присела на березовую чурочку и отерла кончиком головного платка взмокревший лоб, показала девушке на место рядом с собой.

– Отдохнем немного. Суета – помеха нашему делу. Ты платье скинь, ослобони тело, вольно себя почувствуй. – Старуха ковырнула пальцем пуговку на девичьем сарафане.

Поняла девушка, разделась. От зорких старухиных глаз не укрылась легкая дрожь в молодых пальцах. Захохотал кто-то совсем рядом, и вздохнуло болото замогильным голосом.

– Цыц! – прикрикнула знахарка и погрозила посохом. Достала из дерматиновой сумки баночку и, кряхтя, оперлась на палку и встала. – Ленушка-голубушка, хорошая-пригожая, опустись на белы колени, – легонько надавила ладонью на податливое девичье плечико.

Зачерпнула мазь из баночки и по спине начала мазать, по плечам и груди.

Прикрыла Лена глаза, и словно отступила душная летняя ночь, прохлада расползлась из-под старухиных пальцев. Будто махонькие иголочки прикасались к телу. От этих прикосновений легкость в груди: полететь бы.

– Заря-зарница, красная девица, – зашептала старуха. – Тихо всходишь, тихо садишься. Видишь виноватых, видишь праведных. За Лену заступись, красой поделись. Дай услышать ей слово тихое, а от слова – мир колышется…

Смотрела Лена на шевелящиеся старухины губы, и чудился ей голос, словно издали.