Она подняла глаза к старинной колокольне, веками отмерявшей своим звоном часы бодрствования и сна местных жителей. Больше всего в эту минуту ей хотелось ухватиться за канаты и ударить в колокола, чтобы они зазвонили во всю мочь и выплеснули переполнявшую ее ярость на всю деревню, на расстилавшиеся за околицей бескрайние молчаливые поля и прямо в голубое, тающее к далекому горизонту небо. Она бы так и сделала, но дверь на колокольню была заперта.

Лена устремилась по центральной улице. Ее юбка развевалась по ветру, деревянные сабо постукивали по мостовой. Порой она останавливалась на минуту, чтобы сорвать розу на участке каких-то счастливцев, которые могли себе позволить выращивать цветы, не боясь, что отец-самодур выкорчует их и посадит вместо них помидоры. Понемногу у нее набрался целый букет. Она же тем временем, отчаянно фальшивя и надрываясь так, что жилы вздувались на тонкой и длинной шее, горланила песню про неумолимое возмездие, час которого непременно настанет. Выбежав за околицу, Лена свернула с дороги и зашагала среди уже высоких колосьев, соседствовавших с ровными рядами виноградных лоз. Только на берегу реки она наконец остановилась, с трудом переводя дух.

Девушка села на траву, скинула сабо и погрузила ноги в холодную и прозрачную воду Сенио. Она рассматривала плоскую гальку на дне и следила за юркими рыбками, стайками шнырявшими среди камней. Потом наклонилась вперед, разглядывая свое собственное отражение. Ей пришло в голову сравнить свою сердитую рожицу с нежной и тонкой красотой роз, лежавших у нее на коленях. На минуту Лена зажмурилась и глубоко вздохнула. Вновь открыв глаза, она почувствовала себя лучше. Кругом было так красиво, так тихо, что она успокоилась.

Болтая в воде ногами, она принялась было тихонько напевать старинную колыбельную, как вдруг заметила упавшую на воду огромную темную тень. Лена поспешно вскочила, подавив невольно вырвавшийся из груди испуганный крик. Цветы упали в реку, и их унесло течением.

Она обернулась и оказалась лицом к лицу с красивым, светловолосым молодым человеком, немного выше ее ростом, наблюдавшим за ней с веселой улыбкой.

Лена попятилась. Незнакомец с крепкой фигурой крестьянина был одет по-городскому, даже щегольски: брюки, несколько мешковато сидевшие на нем, белоснежная рубашка и куртка из альпаки, почти новенькая. Поперек темной жилетки тянулась серебряная цепочка от карманных часов. Он держал в руке модную соломенную шляпу, кастор, как говорили сельские франты.

— Испугалась? — спросил он участливо.

Лене почудилось, что сердце вот-вот разорвется у нее в груди. На какой-то миг она застыла неподвижно, а потом опрометью бросилась бежать обратно к дому.

Такова была ее первая встреча со Спартаком.

Во дворе залаяли собаки, куры и индюшки, мирно копавшиеся в земле, с испуганным кудахтаньем разлетелись из-под ее ног в разные стороны. Она распахнула дверь и скрылась в прохладном полумраке просторной и пустой в этот час кухни. Лена заперла за собой дверь на щеколду и прислонилась к ней, тяжело дыша. Привычная домашняя обстановка, знакомые запахи успокоили ее. Она с облегчением перевела дух и тут вдруг почувствовала что-то густое и липкое, стекающее по ногам.

— О Мадонна, что это со мной! — воскликнула она в ужасе.

Лена знала, что дома, кроме нее, никого нет: вся семья была еще в церкви, у мессы, стало быть, она могла действовать свободно. Она вытащила из-под раковины цинковый таз, черпаком налила в него воды из медной бадьи, вынула из ящика тряпицу, служившую полотенцем, потом подняла подол платья вместе с нижней юбкой и спустила грубые холщовые панталоны.

— Мои регулы… — прошептала она в изумлении, не веря собственным глазам.

Вопреки предсказаниям Эрминии, в этот день Лена, как говорили в деревне, «вызрела».

В окно спальни Лена увидела, что семья возвращается домой. Выглянув, она громко позвала мать, и та, тяжело дыша, поднялась на второй этаж. Эрминия по своей привычке следовала за ней по пятам: она всюду совала нос.

Вытянувшись в струнку возле постели, Лена встретила мать встревоженным взглядом.

— Ну, что на этот раз не слава богу? — с раздражением спросила Эльвира, все еще сердясь на младшую дочку за скандальное бегство из церкви прямо посреди богослужения.

— У меня начались месячные, — ответила Лена.

— Слава тебе господи! — воскликнула мать, хватаясь рукой за грудь и тяжело опускаясь на кровать одной из внучек. — А я-то думала, с тобой беда какая приключилась. Вечно от тебя одно беспокойство.

Эрминия неподвижно стояла на пороге и молча слушала, не пропуская ни слова.

Эльвира устало провела рукой по голове, поправляя волосы.

— Ты знаешь, что надо делать? — спросила она.

Лена кивнула, краснея.

— Я подмылась, сменила белье и подложила прокладку. Все, как вы меня учили, — едва слышно прошептала она в ответ.

— Мылась небось холодной водой, а это опасно, — проворчала Эльвира. — Бегаешь босиком. Это тоже вредно. Где твои башмаки?

— Я их где-то потеряла. Пойду поищу, — торопливо проговорила Лена, вспомнив, что оставила сабо на берегу Сенио, убегая от незнакомца.

Она сделала несколько шагов к двери, но Эрминия преградила ей дорогу и толкнула ее на середину комнаты.