Прочел я принесенную рукопись: здорово! Острейшая вещь, про простого парня, раздавленного беспросветной, бесправной жизнью... По тем временам это звучало более чем смело. «В номер!» — написал я на рукописи и поблагодарил Женю за прекрасную работу. Тот, обрадованный, улетел в Ригу. Это было в пятницу, а в понедельник мне, заменяющему Бориса Полевого — он лежал в больнице, — звонят из типографии издательства «Правда»: «Машины остановлены, журнал не печатается, и вас из-за этой поэмы вызывают туда...» Куда? Да на Старую площадь, в ЦК КПСС, — получать очередную клизму с граммофонными иголками.

Приезжаю, а меня уже ждут партийные идеологи. Отстаивая «Надбавку» перед ними, я уже собрался не на шутку завестись, как меня сбил Наиль Биккенин из идеологического отдела — кстати, будущий главный редактор журнала «Коммунист», философ, членкор Академии наук. Он больно наступил мне под столом на ногу... Я осекся, но все равно горячо говорил, убеждал цензоров. Когда вернулся в редакцию, мне позвонили из ЦК и вполне примирительно сказали: «Там два места есть в поэме — надо поправить». Евтушенко как раз вернулся из Риги, и я пригласил его прямо к себе домой. Женя был возбужден донельзя, настолько «Северная надбавка» ему была дорога.

— Насколько понимаю, ситуация сложилась совершенно двусмысленная. По существующей тогда практике вы не могли ни словом проговориться Евтушенко, что именно на Старой площади от журнала потребовали корректуры. Получалось, будто вы сами сняли из номера поэму, которую до этого триумфально подписали в типографию на глазах автора. Абсурд, да и только!

— Евтушенко, конечно, знал об остановке машин в типографии, кто-то ему уже все поведал... И тут мне благородно пришел на выручку Полевой. Позвонил из больницы: «Скажите нашему другу Евгению Александровичу, что я, старый дуралей, ничего не смысля в поэзии, прихоть свою показываю. Пусть не кипятится и уважит старика, внесет небольшую правку...» Полевой и меня таким образом выгораживал, и Женю призывал не ссориться со мной. В общем, мы с Евтушенко схитрили: поправили какие-то второстепенные строчки. Кто в ЦК толком помнил, что они там хотели подкорректировать?

Звоню на Старую и докладываю, что указания выполнены. Мы прореагировали, а по их железной логике именно это главное. Спрашивают нас для проформы: «А что вы поправили?» — «Что сочли нужным, то и поправили». — «Ну и ладно. Печатайте!» Евтушенко размяк: «Это дело требуется отметить. Поехали в ЦДЛ!» И мы рванули туда на Жениной огромной черной «Волге», похожей на катафалк.

Опустились за столик. Евтушенко заказал шампанского, а я вообще не пил. И тут Женю понесло: «Андрей Дмитриевич, хочу вам честно сказать, пока трезвый. Я не любил вас. Во-первых, потому, что вы пришли в «Юность» из ЦК ВЛКСМ, где занимались пропагандой. Во-вторых, потому, что вы не пьете — одно это уже подозрительно. В-третьих, потому, что вы всех называете на вы и по имени-отчеству. А в-четвертых, вы вообще мужик красивый». Я ему: «О чем вы, Евгений Александрович? Вам-то чего на меня и на жизнь обижаться!» Вдруг он предложил: «Давай на ты?» Я согласился: «Давай, Женя...» Мы допили на двоих бутылку шампанского и стали друзьями.

Потом, правда, Евтушенко мне заявит: «Эту поэму я все равно отстоял бы... Андропову позвонил бы». Может, и в самом деле отстоял бы: у Жени, уже тогда мотающегося по свету, всегда были особые отношения с властями. Мне же при нашем прощании Евтушенко скажет: «Того, что ты для меня сделал, взяв это все на себя, я никогда не забуду». Честно говоря, тогда я не придал особого значения этим словам, вспомнил о них немного спустя.

Через некоторое время Борис Николаевич Полевой ушел из жизни. Вокруг освободившейся должности главного редактора «Юности» — многотиражного, престижнейшего издания — образовался целый номенклатурный хоровод. Кто только не лелеял надежду возглавить журнал! И тогда Евтушенко послал лично генсеку Брежневу телеграмму: «Главным редактором журнала «Юность» должен быть, я считаю, только один человек — Андрей Дементьев».

— Неужели Евтушенко сам сказал вам об этом?

— Ничего подобного. Мне рассказали об этом несколько лет спустя люди, которые работали в архиве ЦК КПСС и своими глазами видели эту депешу. Иного объяснения моего назначения во главе литературного журнала с тиражом два миллиона в обход литературных тяжеловесов, рвавшихся в это кресло, найти мне трудно. При мне тираж «Юности» увеличился чуть ли не вдвое. Ведь мы печатали Василия Аксенова и Анатолия Гладилина, Фридриха Горенштейна и Фазиля Искандера, Георгия Владимова и Сашу Соколова... Приезжал к нам в редакцию и Владимир Максимов, прекрасный писатель и издатель журнала «Континент», за чтение которого раньше можно было легко попасть в места не столь отдаленные.

Кстати, о кроликах. Когда я захотел напечатать «Удавы и кролики» Искандера, меня вызвали в очередной раз в ЦК. Я почему-то не смог, и туда отправился мой заместитель Алексей Пьянов. Возвращается и говорит: «Просили передать. Будут бить до кровавых соплей». Я ответил: «С соплями сами разберемся» — и мы напечатали... Мы ничего не боялись и делали все, чтобы литература восторжествовала. Я всегда помнил фразу, сказанную Александром Твардовским одному из цековских небожителей. На угрозу: «С вашими взглядами вы не будете главным редактором», издатель «Нового мира» ответил: «А с вашими взглядами вы не будете иметь великую литературу».

Да, советское время кончилось — и это прекрасно! — но оно меня страшно закалило. Без тогдашнего тренинга я не смог бы преодолевать трудности новой эпохи, жестокой и циничной. Если нам удастся поднять литературу на ту высоту, на которой она стояла раньше, в нашей стране, может, что-то еще и будет. А без интеллигенции, без науки и культуры, с одной лишь попсой Россия окончательно превратится в сырьевой придаток Запада. Деньги не могут быть единственным идеалом и ведущей силой общества. Неужели непонятно? При президенте РФ у нас есть сегодня самые разные уполномоченные — по правам человека, ребенка и т. д. А жизненно необходимо ввести пост уполномоченного по правам деятелей культуры.