— Какого приборчика?

— Который показывал бы счастье. Ходить с подключённым. Как зашкалило, так кричи, чтобы остановилось мгновение.

Он осел на скамейку, глянув на следователя виновато. Рябинин отхлебнул чай — был в нём какой-то посторонний дух; видимо, пачка впитала богатые запахи избушки.

— Счастья нет, а есть счастливые, — негромко заметил Слежевский, касаясь чашки пугливыми пальцами.

— Это кто же?

— Кто умер внезапно. Анна счастливая. И есть несчастные, которые перед смертью долго мучаются. Вроде меня.

— Умирать никому не пора, — буркнул Рябинин.

Время лечит раны… Залечит ли оно душу Слежевского? Есть такие раны, которые времени не подвластны. И тогда оно, время, берёт эту незарубцованную душу в своё небытие, ибо нет у неё иного пути.

— А знаете, как мы познакомились? — спросил Слежевский, проясняясь лицом, до которого то далёкое время сумело дотянуться. — На улице поскользнулась и упала девушка. Я подбежал, помог ей встать. Чулок порван, на руке ссадина… Говорю, что до свадьбы всё заживёт. А она: нет, не заживёт. Удивляюсь: почему же? Оказывается, свадьба завтра.

Он задумался. Что-то вроде улыбки тронуло его усики. Рябинин не перебил её вопросом — может быть, только прошлое и осталось у этого человека.

— На свадьбу она не пошла, — почти гордо бросил он.

— Как не пошла?

Впервые за все их разговоры Слежевский глянул на следователя с проникающим любопытством: что перед ним, кто перед ним?

— Вы женщин знаете? — наконец спросил он.

Рябинин не был в этом уверен. Ему не нравилось деление психологии на женскую, молодёжную, старческую, профессиональную… Есть психология человека, а всё остальное лишь частные случаи человеческой психологии.

— Постольку-поскольку, — уклонился Рябинин от прямого ответа.

— Что предпочтёт женщина: любовь или замужество?

— Думаю, то и другое.

— А если нужно выбрать?

— Любовь. — Рябинин даже не задумался.

— Нет, замужество. Девяносто процентов женщин скорее согласится на замужество без любви, чем на любовь без замужества.

— Сомневаюсь…

— Семья для женщины дороже любви.

За сосновой стеной раскинулся стылый ноябрьский вечер с загородной темнотой и просторными ветрами. За сосновой стеной жил тихой жизнью уставший за день посёлок. Где-то далеко за сосновой стеной бегал Петельников. А он, следователь, разомлевший от близкой печки, сидел в духмяной избушке, пил с потерпевшим чай и говорил о любви.

— Что такое женская любовь? Это проекция инстинкта материнства на мужчину.

— А что же тогда мужская любовь? — заинтересовался Рябинин.

— Соответственно, инстинкт отцовства, его проекция на женщину.

— Но полно мужчин, с которыми этот инстинкт и рядом не лежал.

— Влюбляются мужчины только с разбуженным инстинктом отцовства.

— Кто и где его будит?

— В детстве, при общении с братишками и сестрёнками.

— Странная теория… У вас… был разбужен?

— Я вырос в многодетной семье.

Ни одну мысль, сколь бы она ни казалась странной, Рябинин не отвергал с лёту. Теория Слежевского была не такой уж странной. Всему главному человек научается в детстве. Может быть, и любви.

— А женский интеллект? — всё-таки усомнился Рябинин.

— Истинная женщина живёт не интеллектом, а инстинктом. Он ей подсказывает, что любовь вроде красивого шарика — сейчас в руке, сейчас улетел.

— Но вы сказали, что…

— Анна не послушалась инстинкта. Мы с ней пробродили весь день и почти всю ночь. И её свадьба не состоялась.

— Предпочла любовь, а не семью?

— Да. Но через три месяца я женился на ней.

— И всё-таки по любви, — заключил Рябинин.

— Думаете, это так важно?

— Жениться-то?

— По любви жениться, без любви… Да хоть по ненависти. Дело не в этом.

Рябинин хотел спросить, в чём же дело, но Слежевский встал и прильнул к окошку, маленькому, как телевизионный экран:

— По-моему, вас ищут…

В чужом месте, в лесном тихом посёлке, в холодном пустом клубе, похожем на заброшенную церковь, в странной комнате с мордами и рожами, в простенке за шкафом Рябинин вдруг встретил очень знакомого и домашнего человека — в простенке за шкафом висело длинное пожелтевшее зеркало. Знакомый и домашний человек грустно улыбнулся уже похудевшим лицом.

Молодость Рябинин провёл в разлуках. И они отпечатались в сознании свинцовыми вмятинами навсегда. Теперь стоило уехать из дому, как они, эти разлуки, непонятно сливались в одну бесконечную, непонятно съедали всё остальное время, что текло меж ними. Будто бы не было ни своего дома, ни Лиды, ни Иринки; будто бы опять он бесконечно скитается по городам и весям… Или уж так устроен человек, что последнее одиночество кажется самым одиноким, последнее горе — самым горьким, а последняя радость — самой радостной?