Направляющая организующая сила зажгла искру жизни из неживой материи. Сделав необходимое дело, она некоторое время, словно наблюдает пассивно за ходом эволюционного процесса со стороны.

И больше живое из неживого не возникает. Не возн и кает никогда за миллиарды последующих лет. Второй раз искра жи з ни на то, что осталось позади, на неживое, уже не падает н и когда.

Почему за миллиарды и миллиарды лет вероятностный скачок произошел только однажды?

Итак, возникновение из неживого живого -- первый организующий скачок. Далее:

2. Естественный отбор последовательно усовершенствует первичную "проДНК", подводя ее постепенно ко второму качественному подуровню. Наконец, опять же в некий неуловимый момент падает искра, происходит второй организующий скачок.

Что-то стало принципиально иным, что-то осталось за бортом. А далее прежний сценарий: то, что осталось позади уже не интересует направляющую силу, оно изменяется только в рамках естественного дарвиновского отбора, расщепляясь на множество подвидов. Но! -- принципиальный скачок то, что осталось позади уже не совершает никогда.

Почему, если это процесс сугубо вероятностный?

3. Точно по такому же сценарию эволюционный процесс продолжался и в дальнейшем вплоть до homo sapiens. После второго скачка дарвиновский естественный отбор опять же расщепляет со временем принципиально новое на множество подвидов, подводя последовательно к третьему качественному скачку и. . . снова искра!---и снова черта.

Позади черты что-то совершенствуется непринципиально в рамках микроэволюции, что-то вымирает, что-то даже регрессирует. Эти три известных фактора неузнаваемо размывают первый, второй и бесчисленные последующие подуровни-черты, неузнаваемо размывают то, что остается позади каждой черты. Заметными в результате остаются только следующие, основные этапы:

ДНК -- клетка -- многоклеточные -- разум.

И снова изворот наизнанку, и снова бесчисленное количество раз монетка выпадает лишь одной стороной.

Острие прогресса живой материи неуклонно движется вперед во временном эфире, оставляя за собой расходящийся широким углом "непринципиальный" остаток: неисчислимое разнообразие живых организмов на планете Земля.

А теперь о том, что на "наших глазах", для живого примера.

Когда-то порядка десяти миллионов лет назад из некоторого количества видов человекообразных приматов неуловимым до мистики образом выделился первичный гоминоид. Тот самый, первичный гоминоид, которому впоследствии было предназначено превратиться в человека разумного. Он отличался ничтожно мало от "исходного материала", лишь на ту самую неуловимую искру: искру разума. Но этот первичный гоминоид двинулся неудержимо к разуму, а все оставшееся за порогом человекообразное или вымерло, или таковым практически и осталось, изменяясь лишь в рамках дарвиновского естественного отбора.

Оставшееся за порогом черты человекообразное, несмотря на всего миллионолетние энгельсовские "труды", теперь всего лишь гориллы, шимпанзе, орангутаны... А мы уже и космическое пространство штурмуем.

Искра! -- загадочная до мистики искра жизни есть причина и движитель макроэволюции на планете Земля.

***

Ну и хватит об этом.

Мутновато получилось?

Но и обойтись нельзя было, ведь иначе как понять? В юные годы одно, а под пятьдесят так с другого конца.

Впрочем, пятьдесят лет в этом смысле возраст вполне показательный. Вот и Бродский в своем поэтическом "Назидании" советует:

...Якшайся лишь с теми,

которым под пятьдесят.

Мужик в этом возрасте знает достаточно о судьбе,

чтобы приписать за твой счет еще что-то себе;

То же самое -- баба.

Итак.

В этой главе упомянуто только наиболее заметное, что позволило главному герою романа определить для себя: нет, не все так просто в этом Мире, как это хотят нам представить всевозможные диалектические материализмы.

Что-то должно быть еще.

Что?

А вот как раз об этом речь и пойдет далее.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

НАША ДОСТУПНАЯ СТАРИЦА

1

Пиявки в старице

Протяжных, извилистых стариц, этих стародавних памяток прежних неманских русел было полно и в луговых окрестностях родного Игнатова поселка. Так, одна из самых длинных и глубоких начиналась прямо в метрах ста за дворовым забором с луговой стороны, но в детстве Игнат бывал там лишь изредка. Да и какой интерес? Купаться и рыбачить было куда как сподручней на Немане, слишком уж заболоченными, заросшими вширь камышом и аиром были ее берега.

Множество схожих стариц, но уже после реки Горыни было и в окрестностях той самой крохотной полесской деревушки, куда Игнат впоследствии приезжал в летний отпуск. Одна из них, тоже длинная и глубокая, словно по странному совпадению начиналась вблизи за домашним забором, и, гуляя теплыми летними вечерами по безлюдным окрестностям, Игнат частенько прохаживался рядом.