— И Декс там будет?

— Да, но я все же хочу отдохнуть, за свои-то деньги.

— Правильно. А-га!..

— Не говори в таком тоне.

— Ладно, — соглашается он. — Но ты когда-нибудь ко мне соберешься? После экзамена на адвоката ты тоже не поехала. Из-за Ната.

— Приеду. Обещаю. Может быть, в сентябре.

— Хорошо. Но на Четвертое июля будет большой праздник.

— Вы ведь его там не отмечаете, — говорю я.

— Да. В самом деле, забавно, что англичане не отмечают день нашей от них независимости... Но я праздную в душе, Рейчел.

Смеюсь и говорю, что осенью постараюсь прилететь.

— Ладно. Напишу тебе, когда у меня будут свободные выходные. И расскажу о своих делишках.

Он знает, что я ненавижу слово «делишки». Так же, как терпеть не могу, когда говорят, что пообедали в «кафешке». Или просят «скоренько» перезвонить. У Итона есть излюбленные выражения, которыми он меня нарочно изводит — например, «дкз», то есть «делай как знаешь».

Улыбаюсь.

— Забавно звучит.

— Вот и классно.

Едва я вешаю трубку, телефон звонит снова. Автоответчик сообщает, что это Лэс. Предпочла бы не отвечать, но знаю, что в нашей конторе такая тактика не проходит. В итоге он будет злиться еще больше.

— Как ты отправила копии протоколов? — гаркает мой патрон, едва я успеваю поздороваться. Лэс всегда пренебрегает приличиями.

— Что ты имеешь в виду?

— Вид связи. Пакетом? По электронной почте?

«Нет, прибила к парадной двери, ты, осел», — думаю я, вспоминая устаревший тип доставки, опробованный некогда нью-йоркскими юристами.

— По почте, — бросаю взгляд на потрепанный экземпляр «Гражданского судопроизводства».

— Отлично. Превосходно, черт возьми, — говорит Лэс своим обычным ехидным тоном.

— Что?

— Что?! — орет он в трубку. Отставляю ее подальше от уха, но его голос раскатывается по всему коридору. — Ты все испортила к свиньям собачьим! Вот что! Бумаги нужно было передать лично! Ты не удосужилась почитать постановление суда?

Вспоминаю письмо судьи. Черт, он прав!

— Да, — мрачно говорю я. Он ненавидит извинения, и их в любом случае у меня нет. — Ошиблась.

— Ты что, какая-нибудь хренова стажерка?

Смотрю на свой стол. Он прекрасно знает, что я работаю пятый год.

— О Господи!.. Я хочу сказать — Рейчел, это же преступная халатность! — рычит он. — Против тебя могут возбудить дело, и тебе придется уволиться, раз уж нет головы на плечах.

— Прости, — говорю я и сразу же вспоминаю, что чем больше извиняешься, тем больше он злится.

— Не извиняйся! Лучше исправь то, что натворила! — Он вешает трубку. Не думаю, что хоть раз в жизни Лэс закончил беседу обычным «пока», даже если в тот момент был в хорошем настроении.

Нет, я не стажерка, кретин. Плевать мне на такие тирады. Давай уволь меня. Кого это волнует? Вспоминаю, как начинала работать в этой фирме. Стоило старшему компаньону приподнять бровь, я в слезах уходила к себе в кабинет, и моя паника была сильнее, чем страх потерять место. Однако с годами я становилась все менее чувствительной, а теперь меня вообще трудно пронять. Сбережений у меня больше, чем у кого бы то ни было в нашей конторе, и я успешно делаю карьеру адвоката. Нет, к черту слово «карьера». Оно — для тех, кто хочет преуспеть. Я хочу лишь выжить и вовремя получить заплату. Офис — это всего-навсего работа. Можно прийти и уйти. Воображаю себе, как увольняюсь и следую принципу «будь что будет». Тогда в старости я могла бы сказать, что хоть мне и недоставало в жизни серьезного романа, но работа у меня была.

Звоню адвокату противной стороны, очень рассудительному, средних лет мужчине с легким дефектом речи, на который, должно быть, его шеф закрывает глаза. Говорю ему, что наши бумаги были отправлены неправильно и их придется переслать обыкновенной почтой, так что они прибудут днем позже. Он прерывает меня легким смешком и шепелявит, что это не беда и, конечно, никаких претензий у него нет. Готова поклясться, этот адвокат ненавидит свою работу так же, как и я. Если бы любил, то взбесился бы. Ведь у Лэса будет лишний день, раз противная сторона получит документы позже.

Посылаю Лэсу сообщение: «Адвокат сказал, что ничего не имеет против того, чтобы получить документы сегодня». Пусть знает. Я тоже могу быть не слишком любезной.

Около половины второго, когда я отпечатала целую пачку бумаг и раздала курьерам, приходит Хиллари и спрашивает, не собираюсь ли я где-нибудь перекусить.

— Пока не думала. А ты хочешь пойти?

— Да. Может, найдем какое-нибудь хорошее местечко и как следует поедим? Отбивная или спагетти?

Улыбаюсь, киваю и нашариваю в ящике свою сумочку. Хиллари каждый день способна наедаться до отвала, но я, если переем, к полудню становлюсь безнадежно сонной. Однажды, съев на обед горячий сандвич с индюшатиной, картофельным пюре и зеленым горошком, я в полубессознательном состоянии поехала домой, чтобы прилечь. Меня вернули к жизни шесть голосовых сообщений, включая одно яростное — от Лэса. Это была моя последняя попытка вздремнуть после еды, если не считать тех случаев, когда я поворачивалась к окну вместе с рабочим креслом и балансировала пачкой документов на коленях. Тактика надежная — если кто-нибудь входит, ему кажется, что ты читаешь. Надеваю сумочку на плечо и вижу, что в полуоткрытую дверь заглядывает Кенни, наш экспедитор.

— Привет, Кенни, заходи!

— Это тебе, Рашель! — Он всегда произносит мое имя на французский манер. Улыбается и протягивает мне вазу с алыми розами. Много роз. Больше десятка. Даже больше двух десятков, хоть я и не пересчитываю. Пока.

— Черт возьми! — У Хиллари глаза лезут на лоб. Могу поручиться, что она огромным усилием воли заставляет себя не схватить открытку.

— Куда поставить? — спрашивает Кенни.

Расчищаю место на столе:

— Сюда.

Водрузив вазу, Кенни потряхивает кистями, показывая, какая она тяжелая, и присвистывает: