Может, правда мне с ним в Берлин махнуть?

Мать сразу скажет: так, мол, она и знала, что я не выдержу. Отец свирепо промолчит, а Петер в первом же письме трижды подчеркнет: задавала! Да и Великан не согласится. Мы же понимаем друг друга, будто родные братья. Отступать? Нет, ничего такого не получится.

Он запер ящик в боковине на висячий замок, а ключ прицепил к ключу зажигания — порядок во всем должен быть. Надо мне, когда из Варнемюнде вернусь, капитальную уборку дома учинить.

— Сейчас мы тебе машину организуем.

Я уже знаю: раз он сказал, так оно и будет. Это вам не сто бородатых анекдотов. Он только дело говорит. Где-то, пока еще далеко, рокочет мотор.

— Давай беги на другую сторону и садись, не зевай!

Много, должно быть, прошло времени, прежде чем я начал соображать, где верх, где низ, прежде чем я вспомнил, как меня зовут: я ведь не Пепи и не Петер, не Шубби и не Пружина-Крамс, и Краузе меня не зовут, и совсем я не Крупп. Наконец-то я снова я, а это значит — комиссар Густав Мегрэ, по прозвищу Гуннар.

Неожиданно Великан бросился на другую сторону шоссе. Грузовик тормозит, мы едва успеваем пожать друг другу руки. Если не ошибаюсь, я ему еще крикнул на прощанье:

— Полундра! Бывай! А твоей Уши — привет!

Вроде бы неудобно получилось.

Сижу в кабине и вдруг чуть не обалдел: оказывается, грузовик-то советский, и за рулем советский солдат сидит и подмигивает мне. А я так растерялся, что крикнул ему «Хау-дуюду!» Но солдат от этого вроде бы даже еще веселей на меня смотрит.

Только он включил скорость, уж Великан мне махнул на прощанье, как я рывком открываю дверь и скатываюсь вниз.

Мешок Петера! Забыл совсем! Хоть бы его там муравьи сожрали…

Нет, не сожрали: точно там, где я застыл, будто дерево, перед мертвым Хэппусом и сбросил мешок на землю, там он и лежит, покосившись, в травке. Вдвоем мы его закинули за борт грузовика. Что-то многовато сразу на мою головушку свалилось! Опять ничего не могу сообразить, кто я и что: то ли я Пепи, Крамс то ли я…

Долго мы так едем. Брезент шуршит — это он за ветки, нависшие над дорогой, задевает. Всякий раз, когда мы обгоняем другую машину, я пригибаюсь — мне кажется, что мы через нее перекатываемся. Я сижу высоко, кабина большая, просторная, пахнет машинным маслом и табаком. Похоже как на капитанском мостике моего брата Петера.

Давно уже я сижу здесь и ни слова не сказал. Молчу как истукан, все стараюсь собраться с мыслями.

Густав, пошевели извилинами! Как там насчет русских слов?

Показываю вперед, говорю:

— Мы ехать север, да?

Не глядя на меня, солдат кивает.

— Север — город Росток. Там брат Петер.

Здорово у меня получилось.

— Я голосовать, потому что…

Как будет «обещал» — этого я не знаю.

— Мы вместе Тереза. Это был цыпленок…

Солдат повернулся ко мне, должно быть, не понял, о чем я. Бог с ним, я уж и сам начинаю забывать, кто это, собственно, был и был ли вообще.

— Меня зовут Сева.

Сказал это солдат четко и ясно.

— Меня зовут Гуннар.

Солдат сейчас правит одной рукой, она дрожит на здоровенной баранке. Другой рукой он старается достать что-то из нагрудного кармана гимнастерки. В конце концов достает мятую пачку сигарет.

— Курите, пожалуйста!

Ясное дело — Мегрэ курит. На вечере после окончания неполной средней школы он даже выкурил две кубинские сигары подряд, железный комиссар Мегрэ.

Вытягиваю из пачки сигарету и набираю побольше воздуха. Разве это сигарета?

Исподтишка поглядываю на солдата: он смял картонку и сунул в рот.

Я повторяю за ним все движения, но у меня в руках какой-то штопор, который я осторожно беру губами.

— Спички есть? — спрашиваю и только удивляюсь, сколько я русских слов знаю. А в табеле тройка! Несправедливо все-таки.

Солдат достает зажигалку из кармана, щелкает, я сосу дым, как младенец соску.

Удар молнии! Что-то режет глотку! Какой-то взбесившийся хищник раздирает легкие, рвет бронхи…