– Были важные дела, – коротко ответил Штирлиц.

На этот раз пастор превзошел самого себя. Кроме лыж и скейта у него с собой было два больших рюкзака и маленький кожаный саквояж.

– Камеру с собой беру, – пояснил пастор. – Поснимаю, слайды сделаю…

– В следующий раз на поезде поедешь, – буркнул Штирлиц. – С нами еще дети, не забывай.

Пастор в ответ обиженно засопел.

Кэт тоже была недовольна. Дети капризничали. Перегруженная машина осела и раскачивалась на поворотах.

«Как лохи едем, – досадовал про себя Штирлиц. – Для полной картины не хватает только ящика с рассадой. И трех спиннингов в придачу».

На выезде из Берлина его тормознули. Офицер дорожной полиции долго светил фонариком в документы, щурился, пытался сквозь запотевшие стекла разглядеть лица пассажиров.

– Левый габаритный фонарь у вас не горит, – тускло сказал он.

Штирлиц полез было в задний карман за штандартенфюрерским удостоверением, но передумал и сунул полицаю десять рейхсмарок.

Пастор увидел это и собрался выйти из машины, чтобы устроить скандал. Штирлиц силой впихнул его обратно.

– Совсем оборзела дорожная полиция! – бушевал пастор. – Даже штандартенфюрерам СС приходится давать им взятки! Хамье!

Дети опять заревели. Кэт нервничала.

– Где вы копались столько времени, Штирлиц? – сварливо спросила она.

– Где надо, там и копался, – отрезал Штирлиц. – И вообще я узнал рецепт вестфальского горохового супа!

– О, вестфальский гороховый суп! – мечтательно закатил глаза пастор Шлаг. – Сейчас он куда-то пропал, а раньше, еще до Гитлера, его чудно готовили в ресторанчике «У Тельмана». Причем старик Эрнст делал это прямо в зале, на глазах у публики.

Штирлиц вздрогнул. Машина вильнула.

– И как же он это делал? – деревянным голосом спросил Штирлиц.

– Сначала он отваривал небольшой кусок постной свинины. Потом жарил шкварки…

Штирлиц слушал рассказ пастора с каменным лицом. Все совпадало почти до мелочей.

– …вливал немного сливок, перемешивал и снимал с огня, – закончил рассказ пастор Шлаг. – Вот так готовил этот суп старина Тельман. А когда к власти пришли наци, они упекли Тельмана в концлагерь, а суп засекретили.

Пастор ностальгически взгрустнул. Штирлиц вдруг почувствовал к нему острую неприязнь.

– А знаете что, пастор? – не удержался он. – Теперь нам как бы и ни к чему ехать в Швейцарию. Задание выполнено, можно возвращаться.

– Постойте, постойте! – заволновался пастор. – Как это ни к чему. Я в этом сезоне еще ни разу не вставал на лыжи. Вы что, смеетесь, Штирлиц?

Штирлиц молчал. Время от времени вывозить пастора в горы было главным условием их сотрудничества.

– А как же я? – подала сзади голос Кэт. – А дети? Ты чего взбеленился, Штирлиц? Из-за того, что пастор тоже знает твой рецепт? Так пристрели его, и дело с концом!

– Я тебе дам «пристрели», рязанская морда! – заорал назад пастор Шлаг. – Я тебе такое «пристрели» покажу, что ты три дня на задницу сесть не сможешь!

– Тихо, тихо, – поморщился Штирлиц. – Не ругайтесь. Все нормально. Мы едем в Швейцарию.

Пастор и Кэт враждебно замолчали.

– Сейчас только проведем маленький радиосеансик…

Штирлиц ударил по тормозам. Машина косо съехала на обочину. Пастор стукнулся головой в стекло. Дети попадали на пол. Пролетевшая мимо фура обдала Штирлица длинным густым сигналом.

– Штирлиц, дурак, ты что делаешь? – завизжала Кэт.

– Рацию забыли, – мрачно сказал Штирлиц.

– Ё-моё! – присвистнул пастор, потирая лоб. – Как это мы так облажались?

Кэт вполголоса выругалась. Штирлиц развернул машину.

– Что теперь? Возвращение резидента? – осторожно сострил пастор Шлаг.

– Ну да! – рявкнул Штирлиц. – А что делать? Голубей за линию фронта посылать?

– Как ты только голову в своем сейфе не оставил? – сердито сказала Кэт. – Надо же, рацию забыл! Тоже мне разведчик!

– Эй! Кто у нас вообще-то радистка?! Я или ты?! – вскипел Штирлиц. – Ишь, сопли распустила! Ути-пуси, Андрюшенька! Фигли-мигли, Гансушенька! Покушаем кашки, кашка вкусненькая! Ложечку за родину, ложечку за Сталина! Рано расслабились! Понятно?!