Молча обойдя бухту, они подобрали скромную свою одежду, опоясались и так же молча, устало, всё в том же порядке – он впереди, она сзади, вышли на тропу и свернули к своей изолированной хижине на берегу. Вживаясь в роль полноправного главы семьи, Рой отослал Лету за едой, а сам упал на обмятое ложе и закрыл глаза, думая, что заснёт сразу, не дождавшись ни жены, ни ужина. Но не тут-то было: усталость ломала сон, наполняя плавающей тяжестью и бессвязными мелькающими отрывками прошлого голову. Тогда он встал, бездумно заходил по пыльной прихижинной площадке и вдруг увидел сквозь приветственно качавшиеся навстречу лёгкому вечернему бризу ветки возвышавшуюся вдали скалу-монумент, отвесно обрывающуюся в море. Ему захотелось пройти к ней, чтобы взглянуть с высоты на привычные водные просторы и постоять под свежим ветерком. Для этого пришлось продираться сквозь цепкие заросли, поминутно сбрасывающие на потную кожу всякую липнущую ползающую нечисть и листья, пока не попал на тропу, выведшую к цели. Когда же встал на плоской вершине и увидел набегавшие на него бесчисленные ряды вспененных волн, показалось, что снова стоит на корабельном мостике, и тот вдруг плавно закачался. Рой вытянул руки, ища опорные поручни, а, не найдя, пошатнулся, вздрогнул, не сразу осознав, что причиной тому была неслышно подошедшая и прислонившаяся к его спине Лета.

Море было пусто. Тщетно он вглядывался, переводя слезящиеся от встречного сумрачного солнца и напрасного напряжения глаза по горизонту, надеясь увидеть хотя бы далёкий парус, хотя бы плывущий мимо, тщетно – морские дороги далеки от ничем не примечательного островка. Что ж, надо жить здесь. Грех жаловаться: кроме трижды спасённой жизни ему подарена и самая преданная женщина. Он обнял за плечи прильнувшую и понимающую его тоску Лету, и они долго стояли так в быстро угасающем южном закате, белый и бронзовая, погружаясь в темноту ночи и теряя различие в цвете, слушая тревожное мерное буханье волн и глядя на щемящее душу мерцанье высоких звёзд, засмотревшихся на пару и прекративших на время свои небесные побегушки.

И снова пришло утро. Рой открыл глаза первым, Лета лежала рядом, уютно умостив голову в изгибе его локтя. Калейдоскопом рябило сквозь кусты невысоко ещё поднявшееся затуманенное солнце, а над самой головой, сидя на боковой жердине хижины, верещал, свистел, цокал, шипел, хохотал и бормотал большой белый попугай с пурпурными щеками, голубыми крыльями, зелёными бусинками глаз, жёлто-прежёлтым клювом, загнутым как у араба нос, и светло-коричневыми цепкими лапами с длинными блестящими когтями. Рой сразу же узнал птицу, сидевшую когда-то на плече Леты. Приревновав к белокожему нахалу, она улетела, но соскучилась и, смирившись с новой привязанностью девушки, вернулась, о чём и сообщала громко и настойчиво.

– Замолчи, дурак, - тихо прикрикнул на него Рой, храня сладкий утренний сон общей подруги.

Попугай озадаченно склонил голову, разглядывая одним глазом грубияна, и ответил тем же:

– Дур-р-рак-к!

Опешивший от неожиданности Рой не нашёл ничего лучшего, как использовать контратакующую лексику рыбных торговок:

– Сам дурак!

Обрадовавшийся возможности пополнить словарный запас вдвое, попугай тут же вернул ответ:

– Сам дур-р-рак-к!

Давно притворявшаяся сонной Лета не выдержала и фыркнула в локтевую тёплую ямку мужа, радуясь, что два дорогих для неё существа нашли общий язык.

– Ах, так! Заговор! – закричал оскорблённый, попытался схватить дерзкого передразнивателя, но тот улетел, и ничего не оставалось, как выместить досаду и унижение на оставшейся в западне. Нещадно щекоча её так, что она, хохоча и извиваясь, пружиной вылетела с постели и, отбежав в безопасный угол, принимала в склонённое ухо тревожные соболезнования и укоризненный выговор за необдуманный выбор друзей от тут же слетевшего к ней на плечо пернатого говоруна.

Потом они вдвоём слетали в общественную харчевню, принесли опостылевшее несолёное мясо, какие-то горько-кисло-сладкие мохнатые фрукты, вяжущие во рту, и большой кокосовый орех, и все трое, дружно накормившись, осоловело поглядывали друг не друга, ожидая инициативы от соседа. Рою ещё вчера, перед самым сном захотелось вновь побывать в заливе, как преступнику или жертве, соединившихся в нём вместе, рассмотреть злополучное место, вспомнить и, может быть, понять как всё случилось, и он, встав, предложил:

– Пойдём?

Лета с готовностью поднялась и ответила не хуже попугая:

– Пойдём.

Рой рассмеялся, обрадовавшись её лингвистическим способностям, решив, что обязательно выучит своему языку и тем убьёт тягучее время и вероятную тоску от невозможности почесать языком.

Первое, что увидели, добравшись до залива, была акула. Громадная перевёрнутая затонувшая туша её, почти вынесенная приливом на берег, заклинилась в придонной расселине, качалась и билась в отступающих волнах отлива, и многочисленные пернатые стервятники самых разных размеров и мастей терпеливо поджидали на деревьях и камнях, когда защитная вода уйдёт и можно будет устроить кровавый пир. Точно в ноздре торчал обломок копья, высовываясь из воды наполовину. Рой мысленно похвалил себя за меткость спасительного удара. Выждав длинную убегающую волну, он ринулся к туше, резко выдернул копьё и что было силы отпрыгнул прочь, памятуя, что нередко эти мёртвые твари оттяпывали зазевавшимся легкомысленным рыбакам руки и ноги в последней предсмертной мстительной хватке. Но эта была мертва окончательно и надёжно. Рой вышел с останцем копья на берег, рассматривая убойный наконечник, протянул пальцы, чтобы ощупать острый продолговатый кремень с глубоким желобком и втёртой в него коричневой мазью, но не успел, выронив копьё, выбитое из-за спины Летой. Рой в недоумении повернулся к ней, а она, подняв остатки своего оружия, показала на желобок в наконечнике и выразительно закатила глаза. «Яд»,- догадался Рой, - «и очень сильный». Вот почему поражённая им рыбина смогла в последней судорожной конвульсии только выбросить убийцу из воды. Здесь уж точно не обошлось без помощи кого-нибудь с Олимпа, кто-то из тех вложил в его руку копьё и точно направил в самое уязвимое место разбойницы. Видно, там решили, что некрасиво карать дважды спасённого, и ещё раз уступили моряка бронзовому ангелу.

Лета подняла обломок своего копья, что-то прощебетала по-своему, пояснила выученным словом: «Пойдём» и убежала, ловко перебравшись через скалу. Очевидно, ей не терпелось похвастать перед своими невиданной добычей мужа, а Рой попытался, скрестив руки на груди, отрепетировать гордую позу героя, но неосторожно встал чувствительной пяткой на острый камешек, выругался по-плебейски и решил ждать почестей сидя.

Похоже, что вестница летела на крыльях: только что она скрылась за скалой, только-только Рой успел достойно усесться, вытянув одну ногу, согнув другую и положив выпяченный подбородок на ладонь упёртой в колено руки, а заинтригованные соотечественники, включая женщин с детьми – всё племя – валом валили через скалу, устремляясь мимо героя к воде, где гордая супруга демонстрировала поверженное морское чудище. Последним, поддерживаемый двумя здоровенными лбами охраны, появился запыхавшийся повелитель и, расталкивая главным атрибутом власти подданных, с трудом протиснулся к чудо-рыбе. Взволнованная Лета тут же подбежала к Рою, схватила за руку и потащила по воде в центр. Там она, не отпуская руки мужа, стала что-то горячо объяснять отцу, и тот, с усилием оторвав взгляд от изобилия редкостной пищи, нехотя повернулся к удачливому белокожему зятю, опять хлопнул по плечу, осклабился и, выдернув из короны пару крупных оранжевых перьев, всадил в волосы моряка, больно оцарапав кожу. Рой понял, что на этом ожидаемые почести закончились, и, пробравшись сквозь толпу взволнованных предстоящим пиршеством соплеменников, встал поодаль, справедливо полагая, что он своё дело сделал, остальное – их забота. Огорчённая скудным вниманием к мужу Лета погладила его по плечу и встала рядом.