— Вот твои вещи, я постирала.

— Спасибо огромное. Как же я с тобой расплачусь?

— Из Баку открытку пришлешь на восьмое марта, — усмехнулась Амина.

— Ты, я смотрю, прямо-таки решила выгнать меня из села, — засмеялся Эмин.

— Выгонять не надо — сам уедешь.

— А я, может, сначала насосную хочу отцу твоему построить? Расчеты вот делаю, кажется, что-то получается.

— Да что ты говори-ишь? — с насмешливым любопытством протянула Амина.

— Зайди, посмотри.

— Ну, заходить я не буду, некогда мне и незачем.

— Хоть вещи занеси, не класть же их на грязную землю, — улыбался Эмин.

— Какие вы все-таки хитрые, городские! — воскликнула Амина, направляясь к крыльцу.

Густые сумерки окутали берег. Агамейти и еще несколько человек грузили ящики с виноградом на паром.

— Все, последний в этом году, — сказал Агамейти, вытирая платком потный лоб.

Иса расплатился с ними. Потом, не мешкая, направил паром на тот берег.

Машина здесь уже ждала. Шофер и еще один парень сноровисто стали грузить ящики на машину.

— Ну что, все на этот год? — спросил Салман Ису.

— Боюсь, что не только на этот, — усмехнулся паромщик. — Ильяс тут теперь хочет все виноградом засадить. А вместо нашего гнилого парома здесь насосную станцию построят, плантажи попивать. Правда, председатель против пока. Но новый механик здесь уже дно мерил, что-то записывал, идеальное, говорит, место. Кончается наша паромная деятельность…

Салман сосредоточенно раздумывал:

— Нехорошо получается: только дело налаживать стали, и на тебе! Не обрадовал ты меня, не обрадовал. Откуда этот механик взялся?

— Из Баку прислали.

— И что, он безгрешен, как новорожденный?

— Откуда я знаю? — сказал Иса. — Хотя… — Паромщик помолчал немного. — Дочь Ильяса, люди видели, заходила к нему пару раз…

Эмин, добрившись, складывал в футляр электробритву. В дверь настойчиво и громко постучали.

На пороге стоял давешний загорелый мальчишка.

— Механик-ами, к телефону зовут!

— Женщина спрашивает?

— Нет, сказали, мужчина.

Они бежали рядышком по утренним улицам. Вслед заливались дворовые псы, удивленно глядели люди.

…В бухгалтерии по телефону разговаривала старая уборщица. Рядом с ней стояло ведро, лежала на иолу швабра.

— Нет-нет, успокойся, — говорила в трубку уборщица, — совсем не похудел, наоборот, поправился. Толстый стал, красивый. А вот и он сам!

— Слушаю? — сдерживая бурное дыхание, спросил Эмин и срачу же нахмурился.

— Сынок! — кричала Лейла-хаиум. — Мне не нравится, что ты сильно растолстел — ожирение сердца может быть. Кушай умеренно…

— Мама, — прервал се Эмин, — мне сказали, что звонит мужчина.

— Это я соседа попросила позвать тебя, боялась, не подойдешь.

— Как ты себя чувствуешь, как папа? — улыбаясь, спрашивал Эмин.

— Все хорошо! Ты понял — кушай умеренно!

— Мама, я не могу умеренно. У меня куры, корова, овцы, я сам масло сбиваю, хлеб пеку…

— Ты не смейся! Почему они тебе телефон не ставят в номер? Это же безобразие. Ты главный механик, у тебя высшее образование!

Старая уборщица, качая головой, приговаривала:

— Что значит материнское сердце, бедная женщина…

Эмин положил трубку, вышел на улицу. Навстречу медленно шла Амина.

— Ты так бежал, что я подумала, помощь нужна, — сказала она.

— Из района звонили насчет запчастей.

— А-а… А я подумала, может, мама твоя опять звонит. Говорят, сильно беспокоится за тебя, вдруг что-нибудь не то съешь.

Они секунду поглядели друг другу в глаза и вдруг захохотали, громко, заливисто, как могут только молодые.

— Слушай, — сказал он потом, — поехали куда-нибудь, воздухом подышим, поговорим…

— Прямо сейчас? — улыбнулась она.

— Прямо сейчас!

— А на чем?

Неподалеку от крыльца стоял ярко-красного цвета новенький «Москвич». Его старательно тер тряпкой, хотя этого явно не требовалось, молодой водитель, которого мы совсем недавно еще видели за рулем председательского «газика».

Эмин подошел к нему.

— Ну что, Джафар, доволен — наконец-то и у тебя новая машина?

Джафар счастливо улыбнулся.

— И не говори, Эмин-муаллим, пять лет просили, на старой стыдно было в районе показываться. Теперь и мы как люди!