Все население острова состояло меж собою в близком или дальнем родстве, поэтому беда была общая, и бесчестье тоже. Тут и там рассуждали про Лонгхольмен [5] и про плаху, но лиходея сыскать не могли, так что следствие и допрос свидетелей продолжались целое лето.

И все разговоры неизменно заканчивались одной и тою же фразой:

— Не стоило ему этого делать. (То бишь рыбачить в Серебряном озере.)

Все несчастья острова, которые теперь этак бросались в глаза и начались после долгих лет покоя и благоденствия, происходили от Серебряного озера, хоть никто и не мог точно сказать, в чем тут связь или причина.

Так уж оно бывает: с незапамятных времен люди примечали, что, если в озере ловили рыбу, все шло шиворот-навыворот. Поэтому неприязнь и обратилась против того, кто нарушил запрет на рыбную ловлю и навлек на остров беду.

Музейщик, который от собственных горестей сделался впечатлительным, чувствовал гнет ненависти и неприязни, чахнул и хирел, однако ж его здоровая натура не сдавалась, как и навязчивая идея, что в один прекрасный день некое «большое дело» вновь поставит его на ноги и даст его жизни новый импульс.

Как-то утром в середине лета он шел мимо усадьбы соседа, чей рахитичный ребенок играл на пригорке возле дома. В игрушки мальчик получил от бабушки сухое гусиное горло с горошинами внутри да камешек, отливавший белым металлическим блеском. Этот камень привлек внимание музейщика, и он спросил у бабки, откуда обломок взялся.

Та ответила, что давным-давно кто-то из местных подобрал его, когда взрывали скалы, водосток прокладывали.

— Здесь, на острове?

— Да, здесь, на острове.

Камень оказался белым свинцовым блеском, а стало быть, содержал серебро. На острове-то, похоже, есть свинец и серебро.

Дома музейщик открыл справочник по минералогии, а когда отыскал статью «Серебро», сразу же увидел: атомный вес 107.

Вот, значит, какая островная тайна была записана на скале иероглифами лишайника. Вот в чем заключалась тайна Серебряного озера: нет там никаких утопленных сокровищ, но в старину, вероятно, из шахты, которая теперь на дне, добывали белое сокровище, каковое ныне словно бы стерегут завистливые силы.

Когда музейщик ближе познакомился с геологией острова, выяснилось, что принадлежит он к той же формации, что и серебряные рудники Салы [6] , а стало быть, есть там скрытые богатства.

Теперь у него появился большой интерес, который заполнит пустоту, и он ухватился за это, как за соломинку.

Разыскать канаву, где производились взрывные работы, он не сумел и потому запасся молотком да зубилом и ходил по округе, простукивая камни. От людей ничего не таил, наоборот, пытался привлечь их к своей затее, но тщетно. Тогда он начал еще и тралить озеро кошкой, чтобы добыть со дна образцы каменных осколков, но тоже безуспешно. В конце концов он предложил местным пробить взрывом водосброс и осушить озеро, однако ж тут они вовсе обозлились.

Попытки заинтересовать городских специалистов встречали холодный прием: дескать, свинцовый блеск в здешних краях вообще не редкость. Музейщик писал в газеты, и читались его заметки с увлечением. Ходил с пачками чертежей в разные акционерные общества, а с него требовали анализы, образцы и карту месторождения, поскольку же месторождением был весь остров, его спроваживали.

Тут стоит отметить, что предлагал он не серебряные рудники, а свинец. В итоге даже от этого отказался, уговаривал разрабатывать залежи из вестняка, что само по себе окупится; глядишь, заодно и свинец обнаружится, а с ним — серебро. Но равнодушие было сильнее корыстолюбия.

Он по-прежнему верил, что сопротивление придает силы и действует как стимул, а потому купил горный бур и динамит, твердо решив пробить водосток и спустить воду из озера в море. Когда он, стало быть, прикидывал уровень сброса, ему подумалось, что водосток пройдет через тот самый уступ, который в его памяти соединялся с детьми и их первым уловом. Но это не имело значения; теперь ничто не имело для него значения. И немного погодя он уже орудовал буром и молотком, лупил так, будто обрушивал молот кому-то на голову. Руки и мозг отзывались болью, а он думал: одна боль истребляет другую.

Шпур был уже четверть локтя глубиной, когда привлеченные шумом явились рыбаки и запретили ему продолжать работу, мало того, пригрозили послать за ленсманом.

Разгорелась перепалка, и тут уж островитяне не преминули выложить музейщику все, что накопили против него за целый год, все припомнили — и его личные обстоятельства, и тайные печали, и семейные секреты, и хозяйство. Он стоял перед ними будто раздетый донага, готовый провалиться сквозь землю, сгорая со стыда, не зная, что ответить.